Чтение онлайн

Елена постоянно твердила ему, что богатство — сущее проклятие. Обладая огромным состоянием, она содержала своих сестер, мужа, сыновей, племянников и племянниц, многочисленный персонал и, разумеется, его самого, вникая в их нужды, подсчитывая расходы, ограничивая ненужные траты, контролируя каждое движение, каждую мысль. Сопротивляться ее контролю было бесполезно.

Когда механизм работал без единого сбоя, Мадам становилось скучно. И она с удивительной изобретательностью разлаживала его, сеяла хаос повсюду, начиная со своей штаб-квартиры, и упивалась им. А потом сурово карала низших служащих за убытки.

Допрашивать с пристрастием обо всем, что делается в фирме, молоденьких, недавно нанятых секретарш было ее слабостью. Она приглашала девушку в свой кабинет, ласково гладила ее по руке, затем устремляла на нее жесткий, пронизывающий взгляд, и та повиновалась. Заведующего отделом, где обнаруживались нарушения, через мгновение подзывали к телефону, и он получал отменную головомойку.

Мадам поднималась до зари, приходила в офис раньше остального начальства и каждый раз оглушительно вопрошала: «Что новенького?» Она трудилась без передышки. Едва сев за стол, вызывала по очереди всех секретарш, называя каждую «милая девочка», знакомилась со всей готовой к отправке корреспонденцией, делала пометки на полях и заставляла многое переписывать заново. Беспокойная, неугомонная, она стремилась переговорить лично буквально со всеми, вплоть до привратников и курьеров, призывала каждого работать больше и лучше, отдавала бесчисленные приказы и отменяла их через пару часов.

Утром также проводила совещания с начальниками всех подразделений. Осматривала новые упаковки и, если они казались ей слишком дорогими или некрасивыми, распекала виновного на чем свет стоит, горько жалуясь на всеобщую бездарность и расточительство. Для новых продуктов Мадам неизменно придумывала удачные названия. Все четко следовали ее указаниям, слово Елены было законом.

В ящиках ее стола и в сумочке всегда хранился изрядный запас мятных леденцов и конфет, она непрерывно что-нибудь жевала, чтобы успокоиться. Разгневавшись, стряхивала с пальцев кольца, ударяла кулаком по столу и орала, а несчастный подчиненный втягивал голову в плечи и ждал, пока гроза пройдет. Когда наступало затишье, секретарши делились друг с другом успокоительными таблетками.

Однако мадам Рубинштейн внушала не только страх. Ее обожали, почитали, боготворили в Нью-Йорке, Лондоне, Париже и других городах мира.

— Благодаря Мадам все женщины в Америке, нет, все женщины на свете стали красавицами. Она истинный творец, первопроходец, пророк. Всех зачаровала, всех обворожила! — твердили журналисты.

Елена отвечала им неслыханной щедростью. И дарила представительницам прессы собственные драгоценности — ей казалось, что украшения становятся еще дороже, если она носила их.

Мадам проявляла великодушие по отношению к самым скромным служащим фирмы. Однажды Анна, молодая сотрудница, встречающая посетительниц салона, пригласила к себе на день рождения всех нью-йоркских представителей фирмы. Было очень холодно, валил снег. В такое время вышестоящих не принято беспокоить, и все начальство отклонило ее приглашение. Мол, эта девушка — не такая уж важная персона, чтобы занятые люди испытывали неудобства ради нее. Елена тогда болела, ей был предписан постельный режим, и все равно она преодолела усталость и слабость, заставила себя подняться и появилась на празднике, нарядная и сверкающая, в тот смый момент, когда виновница торжества задувала двадцать пять свечей на пироге.

Фирма давно превратилась в холдинг, а Мадам упрямо продолжала управлять по старинке, как госпожа преданными слугами. На нее невозможно было сердиться, ведь именно ее усилия привели предприятие к небывалому процветанию и богатству. В середине пятидесятых годов американки потратили на косметику четыре миллиарда долларов. Годовой прирост капитала фирмы Рубинштейн составлял двадцать два миллиона. Она обеспечивала рабочими местами двадцать шесть тысяч служащих. В ее салонах и косметических магазинах по всему миру продавалось множество различных наименований на сумму двенадцать миллионов долларов.

Вместе с прибылью росли и налоги. Чтобы снизить их, Хорес предложил организовать ряд благотворительных фондов. И вопреки обыкновению, мать его послушалась. Первый фонд был открыт в Англии, затем благотворительность фирмы распространилась на Дальний Восток и США. Хорес мечтал, что они будут материально поддерживать ученых, финансировать разработку научных открытий, полезных для производства косметики, но Елену беспокоили лишь взаимоотношения с налоговой инспекцией. Впрочем, вскоре она поняла, что сможет помогать детям и неимущим женщинам. И в этом видела свою главную цель теперь, как и в годы войны.

Американская фабрика фирмы совсем обветшала, и Мадам соорудила две новые: одну на Лонг-Айленде, другую в Канаде. Каждая обошлась ей в четыре с половиной миллиона долларов и занимала колоссальную площадь. Производство увеличилось втрое, поскольку фабрики были оснащены самым современным оборудованием. Фантастическая машина наполняла кремом миллион баночек в день. В огромных стальных емкостях смешивались ингредиенты для туалетной воды.

Расширился и аппарат управления, теперь он занимал огромный дом под номером 655 на Пятой авеню. Елене пришлось увеличить количество вице-президентов и директоров, иерархия усложнилась, стала громоздкой, неэффективной. Мадам прекрасно понимала это и злилась, но не могла выпустить из рук ни одной нити, поручить что бы то ни было другим.

Ежедневное усмирение многоглавой гидры, именуемой фирмой Рубинштейн, требовало напряжения всех сил и воли. Отдыха не предвиделось. Императрица, вынужденная метаться по всему миру, очень устала. Она вникала во все, повелевала всеми, будто ей было тридцать, но годы брали свое, и здоровье не улучшалось.

Постоянно окруженная людьми, Елена, в сущности, была одинока. У нее почти не осталось друзей, и она страдала. Смерть Эдварда Титуса в 1951 году в Кань-сюр-Мер нанесла ей глубокую рану, вернула в далекое прошлое, воскресила в душе любовь, горечь, обиду, ревность. Но и на этот раз она не сумела выразить свои чувства, не сумела утешить и поддержать сыновей.

— Отвлеките Хореса от печальных мыслей, сводите его куда-нибудь, — попросила она Патрика, зная, что сын неотлучно находился при отце в его последние дни.

Она не признавалась себе самой, насколько ее потряс уход Эдварда. Он был единственным, кого она по-настоящему любила, душой ее души, отцом ее детей. Однако, услышав печальную весть, Елена прикинулась безучастной и по привычке еще полнее погрузилась в круговерть ежедневных трудов, спасаясь от боли утраты.

Мадам не умела и не хотела горевать. Она решила развеяться и собралась в Европу. Спросила, не желает ли Патрик сопровождать ее. Тот согласился с величайшей радостью, и Елена мгновенно раздумала брать его с собой. В старости главный ее недостаток, дух противоречия, чудовищно усугубился. Она не терпела, когда ей возражали, и не выносила, когда с ней сразу соглашались.

Молодой секретарь неплохо изучил характер своей покровительницы и быстро переменил тактику. Напрасно все вокруг посмеивались над ним и его жалели, он победил. Причуды Мадам действительно бросались в глаза, о них судачили у нее за спиной. Кто-то советовал Патрику пораньше выключать у себя в комнате свет и реже ездить на лифте: госпожа впадала в истерику из-за напрасного расхода электроэнергии или, как сама она говорила, «электрических убытков». Другие напоминали, чтобы он следил, застегнуты ли ее наряды как следует, ведь разошедшаяся «молния» нередко становилась причиной очередной бури.