Эльфийский клинок
Шрифт:
Глава двенадцатая
СТАРЫЙ ХРОНИСТ
Фолко весело щурился, подставляя лицо теплым лучам; Малыш беспечно насвистывал, а Торин временами даже что-то напевал. Фолко изредка удивленно косился на товарища — куда делось беспросветное отчаяние, охватившее его у городских ворот?
Проходя по Главной улице, они по просьбе Торина завернули в большую меняльную лавку. Выждав, пока очередной посетитель обменяет свое серебро на яркое аннуминасское золото, Торин почтительно обратился к важному, пузатому меняле, протягивая ему на раскрытой ладони монету Тервина:
— О достойный, мы нуждаемся в твоей помощи и твоем совете. Взгляни на эту монету. Скажи, не встречались ли тебе подобные? А может быть, через твои руки случайно прошла и она сама? Взгляни на нее повнимательнее — она приметная.
Сонливое лицо менялы не изменилось, когда он лениво взял протянутую Торином монету, однако его глаза, небольшие, чуть заплывшие, но очень острые и внимательные, впились в монету, словно два маленьких бурава. Он медленно заговорил, поворачивая серебряный кругляш перед глазами:
— Старый скильдинг времен Арахорна II. Редкая, очень редкая в наше время вещь. Монета действительно приметная — на ней отверстие в виде семилучовой звездочки и графитти… Нет, почтенный гном, могу сказать точно — через мою лавку эта вещь не проходила, да и через другие меняльные конторы города тоже. Я бы знал, поверь мне. А вообще вещь, конечно, очень интересная. Дунаданцы ведь имели необычайно чистое серебро — такое сейчас редкость. Отвешивали же его так точно, что еще при моем отце в лучших лавках города эти монеты служили мерою веса драгоценного металла. А еще тогдашние мастера добавляли в сплав белое серебро — что когда-то привозили гномы из-за восточных гор.
— Мифрил? — спросил Малыш, жадно слушавший говорившего.
— Мифрил? — Меняла чуть усмехнулся. — Тогда в ней нельзя было бы проделать это отверстие. Мифрил, мой добрый гном, ценится намного выше золота, и будь здесь его хотя бы десятая часть, на эту монету можно было бы купить полгорода. Нет, это был также очень прочный металл, придававший монете твердость и нестираемость. Да, — он с видимым сожалением протянул монету Торину, — вещь, конечно, не из рядовых. Они сейчас совсем исчезли из оборота и остались лишь в мюнцернах. Не желали бы вы разменять ее на ходовую монету? Я бы прибавил к двенадцати с третью полновесных триалонов номинала еще шесть с половиной за чистоту серебра и три с четвертью — за редкость. Больше вам не дадут ни в одной лавке, клянусь весами и ножницами!
— Нет, почтенный, мы не собираемся ни продавать, ни обменивать ее. — Торин спрятал монету за пазухой. — Это память о моем погибшем друге, и, показывая ее тебе, я надеялся, что, быть может, удастся отыскать какую-то зацепочку… Жаль, что не получилось.
— Такую приметную монету никто не стал бы менять, тем более в столице, — улыбнулся меняла. — Ее скорее постарались бы тайно продать какому-нибудь любителю древностей. Я бы посоветовал вам зайти к Архару — его лавка неподалеку от трактира «Рог Арахорна».
Фолко прикусил губу и запомнил сказанное.
Поблагодарив огорченного отказом толстого менялу, друзья вышли из лавки и зашагали дальше, к скромному дому старого хрониста.
Торин трижды ударил дверным молоточком в укрепленный слева от двери звонкий бронзовый гонг. Спустя короткое время в глубине дома раздались шаги, дверь распахнулась, и они увидели стоящую на пороге стройную девушку, почти девочку, в скромной темной одежде. Единственным украшением ей служила стягивающая пышные русые волосы золотистая ленточка.
Торин кашлянул от неожиданности, но девушка заговорила сама:
— Хозяин ждет вас в кабинете. Плащи, мешки, а также ножи и топоры оставляйте в прихожей. Здесь с ними ничего не случится. У нас в доме не принято ходить с оружием.
Сказав это, она сделала шаг в сторону, освобождая дорогу, и они вошли в просторное, немного сумрачное помещение, с покрытыми густо-коричневым деревом стенами. Вдоль одной из них тянулась длинная стойка со множеством кабаньих клыков, расположенных на всех уровнях, так, что любой гость мог выбрать себе подходящий по росту и повесить плащ или кафтан.
Малыш и Торин, нехотя, покряхтывая и кусая губы, повесили на клыки свои перевязи — Торин с кистенем и шестопером, Малыш — с мечом и даго. Фолко же надел свои ножи под куртку, как делал всегда в Аннуминасе, — хоббит привык к оружию и, оказываясь без него, чувствовал себя неуютно.
Гномы разобрались наконец со своим вооружением, и девушка сделала приглашающий жест рукой, направляясь к лестнице.
«Здесь словно в комнате Старого Тукка в их главной усадьбе, — отрешенно подумал Фолко, идя вслед за друзьями. — Здесь, похоже, уже ничего не менялось долгие-предолгие годы».
Лестница даже не скрипнула под тяжестью коренастых гномов. Они поднялись на второй этаж, оказавшийся, на первый взгляд, точной копией первого — такое же просторное помещение, те же шесть одинаковых дверей по обе стороны, и лишь вместо входной двери Фолко увидел широкое, занимавшее всю стену, окно. Солнце уже опускалось, и комната была вся залита его ярким сиянием, так что после полумрака прихожей им пришлось щуриться и прикрывать глаза.
— Я приветствую вас, — вдруг раздался рядом знакомый голос хрониста; ослепленные солнечными лучами, друзья не сразу заметили, как он вышел из одной из дверей. — Прошу вас ко мне в гостиную.
Он гостеприимно распахнул створки и учтиво пропустил гостей вперед. Они оказались в небольшой комнате с камином в дальней стене, с тремя окнами, сейчас прикрытыми ставнями. Стены были задрапированы темно-коричневой тканью. Возле камина стоял низкий стол, четыре уютных кресла и высокая конторка, за которой можно было писать стоя. Пол в гостиной покрывали темные, необычайно плотно сбитые между собой доски. Слева от камина в стене без окон виднелась еще одна небольшая дверь, а над самым камином висела старинная шпалера, изображавшая высокого, статного старика с царственной осанкой и длинными, распущенными седыми волосами в белоснежных одеяниях с черным посохом в руке и длинным мечом в синих ножнах у пояса. Он стоял вполоборота к зрителю, но голова была повернута, и вошедшего встречал суровый и проницательный взгляд казавшихся живыми глаз. На лице старика лежала печать бесконечной усталости и глубокой, хоть и светлой печали. Завороженный Фолко не удержался от вопросов.