Чтение онлайн

Затаив дыхание, Аня слушала Птушко, а в памяти отчетливо всплыли слова Лоренца, сказанные им о Романе: «Мне показалось, что интерес к этой теме у него искренний. Или, как пишет ваш брат-журналист, неподдельный. Пришлось уважить человека и рассказать. А поскольку я не привык быть голословным, то счел своим долгом подкрепить рассказ практическим опытом».

— Рома приезжает на место сеанса, при нем аудиовидеоаппаратура (замаскированная, ясен пень), появляется доктор, быстро проводит сеанс гипноза, и когда все отрубаются (все, кроме Ромы), начинаются чудеса. Рома мне потом рассказывал, что у него волосы на голове шевелились. Доктор реально перемещался в воздухе. Я так понимаю, что Рома тоже вошел в транс, и все это ему мерещилось или, точнее говоря, мнилось, но он считал, что все это происходило в реале. Короче говоря, у них с доктором завязался контакт. Зная Рому, можно представить, как он достал доктора. И в один прекрасный день Лоренц предложил ему: приезжай туда-то и туда-то. Потом Рома звонил из Крыма — первый раз шеф с ним разговаривал, а второй раз — я.

— И что он тебе сказал?

— Что сказал? — Птушко улыбнулся. — Сказал: «Сегодня летим».

Помолчали. Все это напоминало не очень суразную сказку. Аня так и подумала бы, если бы не была уверена, что Птушко врать не будет, тем более ей. Да и какой ему смысл? Тогда получается, что все это — фантазии самого Романа Башарова? Или…

— А почему об этом никто не знает, Сереж? — тактично спросила она.

Птушко пожал широченными плечами и вернулся к своему шашлыку.

— Ты, наверное, хотела спросить, откуда это знаю я? — уточнил он. — Ну от Ромки же и знаю, я же тебе говорю, что мы с ним дружили. С этим Лоренцем все не так просто, Ань. Держалась бы ты от него подальше.

Он говорил разумные вещи, но чего-то явно недоговаривал.

— А сам ты что об этом думаешь, Сереж? — поинтересовалась Аня. — Куда он пропал?

— Рома-то? Думаю, разбился. Просто разбился. Со скалы сорвался или еще что-нибудь.

Когда допивали вино, Ане позвонил шеф. Она вытерла губы, откашлялась и только потом ответила служебным голосом:

— Да, Игорь Андреевич, слушаю.

— Ну я прочитал, — деловито сообщил шеф. — По-моему, неплохо. Ты немного подожми середину, знаков на триста, не больше, а в целом неплохо. Чем сейчас занимаешься?

— Обедаю, Игорь Андреевич, — ответила Аня, глянув на часики. До конца обеденного перерыва оставалось еще пятнадцать минут.

— Пообедаешь — и езжай на проспект Мира. Есть чем адресок записать?

Аня достала из сумочки ручку и блокнот.

— Пишу, Игорь Андреевич.

— Проспект Мира, 508 — 123. Пиши телефон, — и шеф продиктовал семь цифр. — Записала?

— Записала, Игорь Андреевич. Кого спросить?

— Елену Петровну Зинченко. Эта дама — наша, надо сказать, читательница и подписчица — расскажет тебе кое-что о кладах. У нас двенадцатый номер будет отдан полностью кладам, так что ты ее порасспрашивай как следует. Она там огоньки какие-то видела подозрительные.

— Ух ты! — не без иронии отозвалась Аня.

— Возьмешь интервью и фотографии.

— Фотографии огоньков? — уточнила Аня.

— Ну что есть у нее, то и возьмешь. Говорит, что есть и огоньки. Правда, снимала телефоном, но разобрать вроде можно. В общем, вникни в тему, если, конечно, будет во что вникать. И диктофон не забудь при этом включить. Все, Анюта, до связи.

Они доели шашлыки и вернулись в редакцию. Птушко приосанился перед зеркалом, набил рот жевательной резинкой, чтобы отбить запах «Саперави», и пошел к шефу. А Аня выключила компьютер и еще раз проверила диктофон. Он работал как часы. Вот же собака, а почему же доктора не записал?

Елене Петровне Зинченко было лет семьдесят: чернявая, с усиками и короткими седыми волосами, собранными сзади в пучок, в просторном застиранном халате не первой свежести. Четыре крохотные собачки, тявкая не на жизнь, а на смерть, обступили Аню в прихожей, не давая разуться и не обращая внимания на хозяйку, которая в конце концов собрала их в охапку и унесла на кухню.

— Проходи в зал, — велела она из-за двери. — Тапочки под калошницей.

Это была двухкомнатная запущенная квартира, носившая крупные и мелкие следы собачьего присутствия. Аня прошла в комнату, огляделась и села на край дивана. Пружины под ней печально тренькнули. В углу, на тумбочке, беззвучно работал маленький телевизор, настроенный на канал «Культура»: передавали концерт симфонического оркестра. Было забавно смотреть на музыкантов, беззвучно водящих смычками. С большого старомодного шкафа опасно свисала сложенная раскладушка. Палас, местами протертый почти насквозь, давно утратил свой первоначальный малиновый цвет, превратившись во что-то бледно-розовое, необратимо-ветхое. На старомодном круглом столе громоздились кипы старых журналов: «Огонек», «Наука и религия», «Знания — сила»; пространство под столом было забито какими-то коробками, напоминающими обувные; за стеклом старого серванта (таких уж лет тридцать не выпускают) вместо посуды ровными рядами стояли пузырьки (похоже, с гомеопатией), а в кресле, повернутом спинкой к серванту, лежало вязание. Свободного жизненного пространства в комнате было предельно мало. Дверь во вторую комнату была закрыта. Нет, не хотела бы Аня доживать свой век в такой обстановке.

Елена Петровна скоро появилась. Она была невысокой, сухой и для своих лет двигалась весьма энергично. Хозяйка принесла бутылку пива и два мокрых стакана.

— Хочешь хорошего пива? — спросила она.

— Хочу.

Взглядом опытного журналиста (хе-хе!) Аня с ходу классифицировала Елену Петровну как «одинокую старушку с фантазиями». Как правило, проку от таких источников не было никакого. Оказавшись свидетелем или действующим лицом простенькой ситуации, которую их просишь потом описать, они не могут этого сделать в масштабе один к одному, а обязательно обогащают ее собственной фантазией. Дело тут не в плохой памяти или в отсутствии наблюдательности, а, скорее, в творческом начале. Так абсолютно черная собака обретает в их глазах белую лапу.

В общем, Аня не верила таким старушенциям и даже диктофон поначалу не стала включать. Однако уже через пять минут передумала, полезла в сумочку и на ощупь нажала нужную кнопку.

— Вот смотрю я на тебя, душа моя, и сердце мое кровью обливается. — Елена Петровна говорила живо, с натиском, и ее голосу было далеко до старческого. Видимо, в молодости она была более чем пассионарна. — А знаешь почему? — И грамотно, по стеночке, стала наливать пиво сначала в один стакан, а потом — в другой.

— Откуда же мне знать? — сдержанно отреагировала Аня. Но спустя секунду, не выдержав, спросила: — Почему обливается-то?

— Ну как почему, душа моя? — Елена Петровна пригубила из своего стакана, прислушалась, что сообщают вкусовые рецепторы о качестве пива. Они сидели в разных концах дивана; меж ними стоял поднос с бутылкой и вторым стаканом, в котором шевелилась пена. — Ты пиво-то пей, это настоящий «Олд лагер», прямиком из Франции. Может быть, сыра хочешь? У меня есть «Бри».

— Нет, спасибо. — Аня взяла стакан, незаметно вытерла пальцами ободок. Брезгливый она человек, ничего не поделаешь. — Так почему у вас сердце кровью обливается, Елена Петровна?

— А я тебе сейчас скажу. Видишь ли, во мне пятьдесят процентов цыганской крови. А цыганки, душа моя, хорошие гадалки. И хочу я тебе сказать, что ждет тебя дальняя дорога и крестовый король. Ты его бойся, душа моя. Ох, бойся! Испытания тебя ждут.

Аня поперхнулась пивом.

— А что, — полюбопытствовала она, откашлявшись, — вы прямо так, без карт гадаете?

— А я не гадаю, душа моя, я предсказываю. Если хочешь, могу и карты раскинуть, хотя мне они ни к чему. Я своего рода пифия. Знаешь, кто это? Должна знать, ты же, наверное, в институте училась. Или у вас не было древнегреческой литературы?