Чтение онлайн

Затем поодиночке переманили в свой стан А.И. Ушакова, Н.Ю. Трубецкого, А.Б. Куракина, Н.Ф. Головина и многих иных. Доводы звучали простые. Анна Леопольдовна плоха из-за тирана отца, Карла-Леопольда Мекленбургского, который может примчаться в Россию и манипулировать дочерью. Антон-Ульрих инфантилен, недалек и всецело зависим от «диспозиции венского двора». Ближе к ночи партия герцога Курляндского расширилась заметно, почему по поручению товарищей пятеро – А.М. Черкасский, А.П. Бестужев-Рюмин, К. фон Бреверн, Н.Ю. Трубецкой и А.Я. Яковлев – уединились в кабинете, чтобы написать «определение» о регентстве. Другой документ – манифест о провозглашении младенца наследником – написал за ночь Остерман.

Группа авторов завершила работу тоже под утро. Сочинение вышло на редкость странным. Внешне оно мало отличалось от аналогичных уставов о прерогативах регента. Но две статьи не вписывались в традиционный стандарт. Первая гласила: «…ежели… наследники, как великий князь Иоанн, так и братья ево, преставятся, не оставя после себя законнорожденных наследников, или предвидится иногда о ненадежном наследстве, тогда должен он, регент… по общему… согласию в российскую империю сукцессора изобрать и утвердить. И… имеет оный… сукцессор в такой силе быть, якобы по нашей самодержавной императорской власти от нас самих избран был…» Во второй значилось: «…ежели б такия обстоятельства… случились, что он правление регентское необходимо снизложить пожелает, то мы на оное снизложение ему всемилостивейше соизволяем, и в таком случае ему, регенту, с общаго совету и согласия… учредить такое правление, которое б в пользу нашей империи… до вышеписанных наследника нашего уреченных лет продолжится могло».

Не парадокс ли? Бирон рвется в опекуны и тут же настаивает на праве, во-первых, «снизложить» непосильное бремя власти, во-вторых, на ее реорганизации под предлогом расплывчатого «ненадежного наследства». И кого он изберет и утвердит «сукцессором» Иоанна Антоновича, если не Елизавету Петровну? Себя?! А кто предвидел всеобщую ненависть к Бирону-регенту? Не Бирон ли?! А раз так, то обер-камергер столь высоко не метил, прекрасно понимая, что Бирон-император не процарствует и дня… Похоже, Анна Иоанновна, прочитав 6 (17) октября удивительный опус, подумала именно о плохом (герцог мечтает о короне!) и не подписала «определение», ограничилась апробацией манифеста. А проект устава о регентстве отложила в сторону. Любой другой, наверное, сдался бы. Только не Бирон. Пока за стенами Зимнего дворца дипломаты (Шетарди, Мардефельд) прочили в председатели регентского совета Анну Леопольдовну, герцог Курляндский 11 (22) октября всеми правдами и неправдами склонил петербургскую знать к подписанию челобитной на высочайшее имя с просьбой одобрить уставной документ. Царица не откликнулась и на нее. Тогда по приказу обер-камергера начался сбор автографов под той же челобитной у всего генералитета и чинов штаб-офицерского ранга. Эта новость произвела должное впечатление на императрицу, и 16 (27) октября на «определении» появилась долгожданная августейшая подпись.

Сутки спустя, в десятом часу вечера 17 (28) октября 1740 г., Анна Иоанновна скончалась. Утром 18 (29) числа петербуржцев уведомили, кто у них теперь новый император и как зовут его опекуна. И в тот же день слух о существовании тандема между регентом и цесаревной разлетелся по городу. «Некоторые лица» вдруг припомнили «склонность, сдерживаемую только ревностью царицы… которую герцог Курляндский чувствовал к принцессе Елизавете», и намекали на скорую узурпацию им престола через породнение с красавицей. Шетарди по горячим следам отрапортовал в Версаль, что Бирон сам обвенчается с цесаревной. Христофор Манштейн, адъютант фельдмаршала Миниха, в мемуарах просватал за дочь Петра старшего сына герцога. Английский посланник Э. Финч в депеше от 1 (12) ноября 1740 г. выразился осторожнее, сообщив в Лондон и о «посильных услугах» обер-камергера в отношении Елизаветы в прошлое царствование, и о нынешних стараниях «привлечь ее на свою сторону, зная, что она очень популярна и любима».

Под «некоторыми лицами» французский маркиз подразумевал, конечно же, Остермана. Умница вице-канцлер, естественно, разгадал игру старой знакомой, с неординарным талантом которой столкнулся еще в 1728 г. К сожалению, и по прошествии двенадцати лет Андрей Иванович по-прежнему считал молодую даму хитрой бестией. Однако бить, как встарь, правдой уже не мог. Вот и преломил истину через собственную «призму»: мол, Бирон сдружился с Елизаветой не для общего блага, а из личных корыстных интересов. Не цесаревну он сделает монархом, а себя. Цесаревна будет лишь ширмой для деспота. Очень сильный политический ход, поднявший в ружье многих из недовольных… приверженцев Анны Леопольдовны. Два штаб-офицера развернули агитацию незамедлительно. Подполковник Любим Пустошкин из Ревизион-коллегии среди статских коллег, поручик Преображенского полка Петр Ханыков – между гвардейцами. 23 октября (3 ноября) оба угодили в казематы Петропавловской крепости, а оттуда – в застенок и на дыбу.

Увы, Елизавета Петровна недооценила народную ненависть к герцогу. За стремление соблюсти приличия, выдержать паузу прежде, чем обнародовать манифест о «ненадежном наследстве» Иоанна Антоновича, заплатить довелось дорого. «Крапленую» карту Остермана (в императоры рвется Бирон) надлежало крыть как можно скорее собственным козырем (императрицей станет Елизавета). Пусть неофициально, у кого-либо в салоне или в приватных беседах с рядом уважаемых в обществе персон Бирону не помешало бы пообещать по истечении месяца-двух вручить скипетр народной любимице. Причем без каких-либо личных преференций. Дуэт же предпочел ответить на опасный слух полунамеками. Цесаревна в личных апартаментах на видном месте водрузила большой портрет родного племянника – Карла-Петера-Ульриха Голштейн-Готторпского. Регент при свидетелях пригрозил Анне Леопольдовне, что при необходимости родителей императора отошлет в Германию и «выпишет в Россию» герцога Голштинского, то есть того же Карла-Петера-Ульриха. Полунамек очень тонкий. О том, что по тестаменту Екатерины I за племянником-протестантом второй в очереди на трон стоит православная тетя-цесаревна, сообразили, видно, единицы. У большинства общественности реверансы в адрес юного немецкого князя в лучшем случае вызвали недоумение.

Между тем Бирон, обжегшись на молоке, задул на воду. В конце октября в Тайной канцелярии томились, помимо явных заговорщиков – Пустошкина и Ханыкова, и многие из просто «несогласных» – Андрей Яковлев (да, тот самый, писавший под диктовку Бестужева, Трубецкого, Черкасского и Бреверна устав о регентстве), Петр Граммотин, адъютант принца Брауншвейгского, Михаил Семенов, секретарь Анны Леопольдовны, Иван Путятин, офицер-семеновец, Михаил Аргамаков, офицер-преображенец. Роптавших в пользу Елизаветы тоже забирали под караул. Но лишь затем, чтобы, слегка пожурив, быстро отпустить на волю. Необоснованные аресты в ближайшем окружении родителей царя возмущали всех, а супружескую пару, похоже, ввергли в отчаяние. И с отчаяния скорее всего Анна Леопольдовна одобрила экспромт Бурхарда Миниха, предложившего ей 8 (19) ноября ближайшей же ночью «освободить Россию… от тирании пагубного регентства».

Фельдмаршал, как обычно, не задумывался о последствиях своих импровизаций. По мнению Манштейна, на авантюру полководец решился от обиды на Бирона, не пожаловавшего соратнику чин генералиссимуса. Так или иначе вечером того же дня импульсивный герой Очакова и покоритель Крыма отужинал в покоях регента, после чего в Зимнем дворце сформировал из караула преображенцев отряд, который и повел по Миллионной улице назад, к Летнему саду. Летний дворец охраняли также преображенцы, нисколько не симпатизировавшие курляндцу. Тем не менее адъютант фельдмаршала, Манштейн, слукавил, объявив о приближении конвоя принцессы Анны, едущей к Бирону. Однополчане расступились, и отряд беспрепятственно проник в резиденцию регента, отыскал спальню герцога и арестовал его.

Утром 9 (20) ноября 1740 г. Петербург ликовал, прослышав о подвиге Миниха. Новым регентом стала Анна Леопольдовна, генералиссимусом… ее муж. А фельдмаршала удостоили ранга премьер-министра, специально учрежденного по сему поводу. Впрочем, политически близорукий избавитель России быстро обнаружил, что первый министр он – на бумаге, реально – глава военного ведомства, а по-настоящему всей империей правит Остерман. Тщеславие не позволило «мавру» смириться с неприятным фактом и удовольствоваться тем, чем был прежде – военным министром. Миних попытался сопротивляться, пробовал влиять и на внешнюю политику страны. Тогда 28 января (8 февраля) Анна Леопольдовна законом разграничила сферу компетенции министров, вверив первому единственно «военный департамент». Подобного оскорбления гордый нрав «премьера» не перенес. Фельдмаршал демонстративно подал в отставку, которую не менее демонстративно 3 (14) марта 1741 г. приняли.

Миних ушел на покой. Остерман торжествовал, но совсем недолго. Генерал-адмирал, под этим громким титулом, Андрей Иванович в ноябре 1740 г. возглавил российский «корабль», постепенно впал в пессимизм, к лету совсем сник, к осени и вовсе всерьез размышлял о том, а не покинуть ли Россию. Что так? Чем обусловлена такая метаморфоза? Даже тревожные сигналы от англичан и пруссаков об угрозе, исходившей Анне Леопольдовне от Елизаветы Петровны, не взбодрили бывалого бойца и изворотливого царедворца. На предупреждения друзей-дипломатов лидер кабинета реагировал вяло. Никакой существенной помощи матери императора, помимо дежурных предостережений о нелояльности цесаревны, не оказал. Зато удивил всех опекой робкого и скромного Антона-Ульриха. В окружении принцессы-супруги тут же защебетали о далеко идущем плане генерал-адмирала – пристроить генералиссимуса в регенты, третьи по счету…

Между тем поведение Остермана объяснялось легко. Он понял, что в октябре 1740 г. совершил непоправимую, роковую оплошность. Полагая, что Анна Леопольдовна, сокрушив Бирона, обретет популярность сравнимую с елизаветинской, если не выше, хитрый немец столкнул лбами принцессу и регента. Желанного добился. Герцог пал. Однако это ничуть не возвысило авторитет Анны в глазах русского народа, как благородного, так и подлого. Общество по-прежнему боготворило цесаревну, и та от акции Миниха ничего не потеряла, кроме возможности прийти к власти легально, с полным соблюдением законной процедуры. Гвардейцы в любой момент с радостью повторили бы то, что исполнили в ночь с 8 (19) на 9 (20) ноября, ради возведения на престол своего подлинного кумира. Остерман, наверное, изумлялся тому, что они до сих пор не получили подобного приказа. И с облегчением вздыхал, ибо сознавал, что дочь Петра ему не простит низложения Бирона. Ведь теперь ей не избежать аналогичного штурма императорской резиденции. А кто стоял за предыдущим, цесаревна, безусловно, вычислила сразу и без труда. Сближением с Антоном Брауншвейгским Остерман фактически продекларировал, что отныне будущей императрице не враг, ни словом, ни делом помогать Анне Леопольдовне не станет.