Чтение онлайн

Поздним вечером 8 (19) ноября 1724 г. гвардии майор А.И. Ушаков арестовал камергера императрицы Екатерины Алексеевны Виллима Ивановича Монса. Вместе с ним под следствием оказались родная сестра Матрена Ивановна Балк и наиболее верные слуги. Хотя арестант и числился с мая того же года обыкновенным камергером, а прежде камер-юнкером императрицы, де-факто он управлял всем двором и хозяйством супруги Петра Великого и обладал значительным влиянием. Разумеется, кристальной честностью молодой немец не отличался, брал и взятки, и казенные средства подчас тратил небескорыстно. Вот за это, формально, 16 (27) ноября, спустя всего неделю со дня ареста, его и обезглавили у здания Сената. Во что, конечно же, никто не поверил, и немедленно по столице разнесся слух, что жестокость кары обусловлена не финансовыми, а «другими соображениями», альковными. Мол, Монс и царица состояли в интимной связи. Государь благодаря доносу интрижку разоблачил и жестоко расправился с соперником.

Данная версия возникла сразу, легко завоевала публичные симпатии и до сих пор считается истинной, приобретя канонический вид в монографии М.И. Семевского «Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс» (СПб., 1884. С. 193–195). И все бы хорошо, если бы не дневник Ф.-В. Берхгольца. А в нем 10 (21) ноября 1724 г. голштинский камер-юнкер зафиксировал: «Поутру Остерман приезжал объявить герцогу по секрету, что император, наконец, твердо решился покончить дело Его Высочества, и что обручение должно совершиться в Катеринин день». Не правда ли, Петр Великий как-то странно отреагировал на измену жены. Не побил, не обругал, не поссорился и даже не обиделся, а чуть ли не в первые часы после пережитого шока обсудил с ней необходимость как можно быстрее обвенчать одну из дочерей с герцогом Голштейн-Готторпским Карлом-Фридрихом. И более того, супруга дала мужу такой замечательный совет, что тот, озабоченный неизвестно чем, в знак признательности приурочил обручение молодых ко дню именин жены, к 24 ноября (5 декабря).

Семевский, к сожалению, питал слабость к варианту о предательстве великого человека любимой женщиной, почему источники проанализировал с явным предубеждением, подгоняя их свидетельства под нужный стандарт. В итоге чрезвычайно важная информация Берхгольца удостоилась поверхностного комментария: императрица сумела оправдаться в глазах Петра, который чуть ли не на радостях пожелал обручить дочь с немецким принцем в день святой великомученицы Екатерины. И это менее чем через сутки после ареста Монса. За что же тогда казнили камергера? Неужели за взятки?!

Между тем именно сообщение Берхгольца позволяет проникнуть в трагическую тайну семьи Романовых. Не измена царицы привела на плаху Виллима Ивановича, а ухаживания, если не хуже, красавца-придворного за старшей дочерью царя. Потому и устроил Петр Великий 9 (20) ноября у себя во дворце не семейный скандал, а совещание с женой о том, как быть дальше с Анной Петровной. Ей грозило бесчестье. Оттого виновника отправили на эшафот так скоро. Однако казнь – полумера, ибо, во-первых, ее предстояло как-то серьезно обосновать в глазах подданных, во-вторых, запятнавшую себя девушку надлежало выдать немедленно замуж. А подходящий для цесаревны жених в Санкт-Петербурге проживал единственный – Карл-Фридрих Голштейн-Готторпский. И он, увы, не являлся идеальной партией для Романовых.

В общем, ошеломленный ужасной новостью Петр Великий не видел спасительного выхода из образовавшегося тупика. И какой же приятный сюрприз царя ожидал. Екатерина порекомендовала наилучшее средство улаживания проблемы. Герцога с дочкой обвенчать, но с условием, что они возьмут на себя обязательство одного из сыновей привезти в Россию в качестве «сукцессора», то есть престолонаследника. Кроме того, Анна должна официально отречься от любых претензий «на корону и империум Всероссийский». А подлинным мотивом расправы с Монсом пусть будет адюльтер камергера с ней, императрицей, а не с цесаревной. Эту сплетню публика «проглотит» с удовольствием и не предпримет поиски иной правды. Зато репутация Анны Петровны останется незапятнанной.

Можно понять удивление государя. Ведь Екатерина ни мудростью, ни остротой ума никогда не славилась. Откуда же в таком случае на жену снизошло столь счастливое озарение? Петр, похоже, ответа на сей вопрос не нашел или не успел найти. А мы попробуем. Секрет Анны Петровны за пределы семьи не просочился. Иначе бы источники не преминули обмолвиться о подозрениях на этот счет. Источники, однако, молчат, а словоохотливый мемуарист Г.-Ф. Бассевич, хорошо знакомый с обеими цесаревнами, поведал потомкам исключительно о прегрешениях императрицы. Рассказанный им анекдот о разбитом вдребезги зеркале и угрозе императора превратить супругу «в прежнее ничтожество» ныне очень популярен в исторической литературе. Следовательно, отличился кто-то из Романовых. Методом исключения обнаруживаем героя – цесаревна Елизавета Петровна. Анна на собственном отречении от прав на российский скипетр не настаивала бы. Ну а прочие отпрыски – две Натальи, один Петр – совсем еще малы.

По-видимому, события развивались так. Весть об аресте Монса крайне перепугала старшую цесаревну. Боясь неминуемого отцовского гнева, она призналась во всем младшей сестре. И та в течение ночи попыталась разрешить трудную головоломку, удовлетворив по возможности всех – и сестру, и батюшку, и «общественное мнение», и, разумеется, себя. К утру Елизавета оптимальную комбинацию рассчитала. Анна со всем согласилась. Второй с ней ознакомилась мать, которая при исполнении задуманного пострадала бы больше других. Тем не менее царица план одобрила и взялась от своего имени представить императору. Императору, как мы знаем, замысел весьма понравился. Впрочем, одну поправку в программу действий Петр внес: запретил Остерману сразу называть герцогу имя суженой.

Только когда страсти и шум вокруг дела Монса немного улеглись, 22 ноября (3 декабря) 1724 г. Карла-Фридриха тот же Остерман оповестил, на ком придется жениться – на Анне Петровне. Обручение, как и наметил тесть, состоялось 24 ноября (5 декабря) 1724 г. Тем же вечером Анна Петровна подписала брачный контракт, по секретному артикулу которого отреклась от притязаний на российский престол и поклялась по вызову из России прислать кого-либо из сыновей для провозглашения «сукцессором».

Таким нечаянным образом в ноябре 1724 г. Елизавета вдруг почти вплотную приблизилась к титулу престолонаследника. Опережал принцессу единственно внук императора великий князь Петр Алексеевич. Опережал теоретически, ибо отец намерений отдать ему трон не имел. За отрока хлопотала родовитая знать во главе с братьями Голицыными. А еще мальчишке сочувствовал простой народ, чтивший традиции, согласно которым царский венец полагалось принять следующему мужчине в роде, каковым и был девятилетний Петр. Обойти соперника Елизавета могла, опираясь на закон 1722 г. Требовалось заручиться поддержкой императора и подписать официальный указ. Между тем Петр I не торопился с выбором, надеясь на рождение второго внука, любимого. Так что при желании младшей цесаревне ничто не мешало попробовать переубедить отца, на что, правда, понадобилось бы какое-то время. А вот его-то как раз и не оказалось [4] .

17 (28) января 1725 г. застарелый урологический недуг Петра I внезапно обострился. Император слег, испытывая страшные боли. Мнения врачей о способе лечения разделились. Пока колебались и спорили, драгоценные часы истекли. В итоге с оперативным вмешательством британского хирурга Уильяма Горна опоздали. Утром 26 января (6 февраля) началась агония, и все поняли, что в России вот-вот появится второй император – Петр II, а при нем регентша – императрица Екатерина Алексеевна. Вариант компромиссный, зато вполне законный и, главное, приемлемый для обеих придворных партий – аристократической и разночинной. Лидер первой, Д.М. Голицын, выражал интересы преобразившегося в ходе реформ благородного сословия московского государства. Предводитель второй, А.Д. Меншиков, отстаивал чаяния прочих сановных чинов, возвысившихся из низов благодаря протекции Петра или приехавших служить новой родине из-за границы. Непримиримого антагонизма между ними не наблюдалось. И о ревизии кем-либо петровского курса на европеизацию речь вовсе не шла. Спорили больше о тактике, чем о стратегии. Отсутствие или наличие «голубых кровей» на соперничество, безусловно, влияло, но не в решающей степени.

Итак, ничто не предвещало конфликта после смерти Петра Великого. И тем не менее конфликт случился. Случился, разумеется, по вине партии более слабой – разночинной, чувствовавшей себя менее уверенно. Положение младшего партнера в правящей коалиции ее не очень устраивало. Хотелось твердой почвы под ногами – своего человека на императорском троне. Пока веские основания для того не появились, смиренно помалкивала. Но стоило им забрезжить на горизонте, отважно ринулась в бой. Что же произошло? Чья-то очень «светлая голова» придумала, как заставить сторонников Петра II проголосовать против Петра II. Причем, без всякого бряцания оружием. Прекрасно зная лично всех тех, кому предстояло выбирать нового императора, она детально рассчитала беспроигрышную комбинацию, которую и воплотили в жизнь П.А. Толстой, А.Д. Меншиков, П.И. Ягужинский и Феофан Прокопович в предутренние часы 28 января (8 февраля) 1725 г. на расширенном заседании Сената в императорском Зимнем дворце.

Квартет произвел имитацию завещания Петра Великого, убедив партию Голицына в существовании такового. Феофан Прокопович рассказал о беседе ряда лиц с Петром I перед Персидским походом, посвященной проблеме престолонаследия. Признался, что император видел преемником собственную супругу. Правоту духовной особы подтвердили названные им светские персоны, якобы бывшие на той встрече, в том числе и активный приверженец Петра II Г.И. Головкин. Естественно, канцлер солгал, к чему его склонил зять, П.И. Ягужинский. А чтобы Д.М. Голицын с товарищами не заподозрили подвоха, прежде А.Д. Меншиков с гвардии штаб-офицерами превратили заседание Сената в базар. Шумом, криками, бранью, оскорблениями разозлили и вывели оппонентов из себя. Так что, когда слово взял Феофан Прокопович, они, взвинченные, на нервах, адекватно воспринимать исповеди епископа и иже с ним не могли и, пораженные откровенностью Головкина, члена великокняжеской партии, капитулировали, после чего, во исполнение воли Петра, безропотно проголосовали в пользу Екатерины.