Чтение онлайн

– Он ждал, что ты уволишься!

– Да?

– Все думали, что ты уволишься!

– Да-да очень интересно...

Эмме действительно устроили выговор и вычли из зарплаты; это приключение развлекло ее не меньше и не больше, чем прогноз погоды на позавчера. Народная артистка Стальникова зачем-то распустила слух, что Эмма беременна. Прошедшая премьера имела прессу, но какую-то вялую и снисходительную; кто-то из крупных критиков намекнул в одной из крупных газет, что детский театр напрасно обратился к столь "взрослому" репертуару нет на то творческих оснований. Главреж запил; кое-кто злорадствовал, Эмма нет. Народная артистка Стальникова распустила слух, что Эмма посещает какого-то экзотического знахаря.

– Эммочка, - в ужасе спрашивала Иришка, - это правда? Насчет этих тайских таблеток?

Эмма дивилась своей популярности.

В апреле выпустили новую сказку - "Собакин дом", Эмма играла младшего щенка и получала от своей роли истинное удовольствие. Детям тоже нравилось. Они буквально визжали от смеха; Эмме казалось, что никогда прежде - во всяком случае, уже много лет - в этот театр не являлась столь благодарная, столь легкая и восприимчивая публика. Михель прислал уже третью открытку очень красивую, с изображением собора Святого Стефана. Народная артистка распустила еще какой-то слух, но Эмма уже не стала вникать в подробности.

Шло десятое представление "Собакиного дома". Какой-то мальчик вытащил своего папу прямо из зала (младшего щенка в тот день играла Березовская) и тут же, в фойе, устроил истерику. "Это другой щенок!
– кричал мальчик.
– Я не хочу этого! Я хочу того, что был тогда! Когда мы ходили с классом!" Эмма не присутствовала при этом. Ей донесли на следующий день. И в тот же день вот что значат слухи!
– об этом косвенном подтверждении Эмминого триумфа уже знала Иришка. Эмма посмеивалась. Иришка считала себя (не без оснований) главным организатором Эмминого счастья; Иришка то и дело заговаривала с ней о детях, спрашивала с округлившимися глазами (круглых глаз телефонная трубка видеть не позволяла, зато Эммина фантазия дорисовывала их очень выразительно): "Слушай, а какой у тебя срок? Что? Вранье? Ну, мне уже могла бы признаться... А? Ну ладно, как хочешь. Слушай, а Росс - он как? Ну, как мужик? Он темпераментный, да? По-моему, он должен быть чертовски темпераментный..." Эмма не раздражалась. Любопытство в сочетании с очаровательной бестактностью были неотъемлемым Иришкиным атрибутом. Тактичная Иришка - все равно что Фемида без весов и повязки. Другое дело, что ни единая подробность их с Россом отношений так никогда и не достигла Иришкиных ушей.

***

Каждое утро, просыпаясь, она видела край занавески и приоткрытую форточку. Занавеска была экраном, на который вместе с квадратом раннего солнца проецировался наступающий день. Если день был дождливый, Эмма просыпалась тише и мягче, утро было ленивое и плюшевое. Каждое утро, проснувшись, Эмма улыбалась. И внутри у нее, где-то в районе диафрагмы, будто стартовала вверх, к горлу, крошечная космическая ракета - как на том плакате, который вывешивали когда-то в школе на День космонавтики. Тревога о будущем, ощущение "завтра" как серой пелены, за которой обязательно таятся неприятности, - страх неопределенности, мучивший ее последние годы, ушел, как пепси-кола в песок.

Она прекрасно понимала, кому обязана своим новым мироощущением. Много раз назначала себе дату решительного разговора; выдумывала себе монологи и молча произносила их, путешествуя в метро, и случившиеся рядом пассажиры пугались отчаянного и решительного выражения ее глаз; тем не менее всякий раз назначенная дата проходила, как и все предыдущие даты, и Эмма говорила себе, что от добра добра не ищут - пусть их отношения с Россом напоминают затянувшуюся игру в прятки, но, возможно, это и есть то самое счастье, за которым всю жизнь принято гоняться, об утрате которого следует сожалеть, о непостоянстве которого так сладко сетовать? Вагон метро покачивался, за окном неслись черные и коричневые полосы, а Эмма беззвучно бормотала, глядя В глаза собственному отражению в стекле: "Росс! Мне впервые в жизни хочется ребенка. Своего, а не чужого, в зале. Я не слишком прямолинейна, а, Росс?"

За ее плечом имелся старичок. Он щурился и хмурился, будто пытаясь прочесть слова с ее движущихся губ, и брови его ползли все выше, выше, на лысину... Да, Эмма тренировалась, как олимпиец - но смущалась всегда, когда Россовы глаза встречались с ее взглядом. Она никогда в жизни не видела сфинксов - но ей казалось, что сфинксы смотрят именно так.

Его дом был под стать хозяину. Большая старая квартира с высокими потолками, с зеркалами, давно не знавшими тряпки, и поверх слоя пыли орнаменты, похожие на графики, или графики, похожие на орнаменты, карандашные формулы на обоях, вечно загруженный расчетами, углубленный в себя компьютер, школьная доска с поленницей цветных мелков, желтые развороты старых книг, дохлая бабочка на буфете - очень яркая, без признаков насильственной смерти.

– Росс...

– Да?

– Мне очень хорошо. У меня странное настроение с тех пор, как мы вернулись... оттуда. Ты не знаешь, почему?

Росс улыбнулся. Накрыл своей ладонью ее руку на столе. Ее ударило, будто током. От этого прикосновения дружеского - скакнула молния от ладони к ключицам, вверх ~- в щеки и вниз - в живот. Она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть.

– И это замечательно, - негромко сказал Росс.
– Скоро твоя жизнь снова изменится... и снова к лучшему.

– А твоя жизнь?
– спросила она, слушая, как затухают внутри горячие колебания, вызванные его прикосновением.
– Твоя жизнь изменится?

Внутри его глаз будто сместился на секунду фокус. И снова вернулся на прежнее место.

– Моя - да... В какой-то степени. Знаешь, в мoeй книге наметился любопытный поворот. Я сказал бы - сюжетный поворот. Если тут есть смысл говорить о сюжете.

Эмме стало стыдно. Она никогда не говорит о важном для него - о книге. Может быть, потому, что не понимает в этой его математике, ну ни-че-гошеньки... Как шестиклассник Саша... И еще ей стало обидно. Так обидно, что опустились плечи. Так обидно, что захотелось уйти.

– Мне пора?
– она поднялась из-за стола.
– Поздно...

– Погоди, - сказал Росс.

И она сразу же села. Он улыбнулся - не ей, а какой-то своей мысли. Какому-то событию в своем внутреннем, недоступном Эмме мире. Она почувствовала себя одинокой.

– Погоди...
– он улыбнулся еще раз, но теперь уже точно ей, прицельно, в глаза.

И стало тихо. Она смотрела на него со страхом и надеждой. Двадцать минут прошло в молчании. Эмма смотрела на человека, сидящего напротив, в его глазах отражался огонь давно погасшей печки, и Эмме казалось, что она смотрит кино.

– Кто ты?
– сказала Эмма, когда молчание стало угнетать ее.
– Кто ты?

– Да так... Репетитор.

Эмма поняла, что ответа не дождется. Росс мягко удерживал расстояние между собой и собеседницей, как если бы она преследовала в пустыне прекрасного зверя - единорога или барса - и он вел бы ее, указывая путь, но в ответ на попытку приблизиться уходил бы дальше, растворялся в сумерках, давая тем самым понять, что барсы - не кошки, не следует касаться их руками...

– Скажи, - проговорила она через силу, - когда мы говорили с тобой... Тогда... когда еще был... был Саша - ты сказал, что не все лестницы ведут вверх... И еще что-тo насчет одноглазой собаки Баскервилей.

– Да.

– Ты знал, что это я, а никакой не Саша.

– Разумеется.

– Но ты знал, что меня отстранят от роли. Знал?

Под окном чирикал ошалевший от весны воробей.

– Да.

Она перевела дыхание.

– Видишь, я же не спрашиваю, откуда ты знал... Но почему ты не предупредил меня?

– Что тебя отстранят? Как я мог тебя предупредить?

– Открытым текстом, черт возьми!

– Если выбросить всю эту историю - всю - из твоей жизни, ты стала бы богаче?