Чтение онлайн

— Эмма, я опять вынужден говорить с вами так, как не раз уже говаривал. Вы скорее терпите это, чем добровольно позволяете, и все же мне придется воспользоваться своей привилегией. Не могу не укорять вас, когда вижу, что вы поступаете дурно. Зачем вы были так нечутки к мисс Бейтс? Зачем избрали мишенью своего дерзкого, высокомерного остроумия женщину ее нрава, возраста и положения? Вот уж не думал, что вы на такое способны.

С сожалением вспомнив ту минуту, Эмма покраснела, однако постаралась ответить весело:

— Разве я могла не сказать тех слов? Это у всех вертелось на языке. Да и с чего вы взяли, что моя шутка была зла. Думаю, мисс Бейтс даже не поняла ее.

— Уверяю вас, что поняла в полной мере и немного спустя сама об том мне сказала — вы бы только слышали, с какой добротой, с каким великодушием. Вам не мешало бы послушать, как она восхваляла ваше терпение, как благодарила вас и вашего батюшку за внимание, которое ей уделяют в вашем доме, хотя ее общество так для вас утомительно.

— О, я знаю: в целом свете нет существа добрее ее! — воскликнула Эмма. — Но согласитесь: доброта самым досадным образом соседствует в ней с глупостью.

— С этим я не спорю. И будь она вам ровней, я не препятствовал бы вашим упражнениям в остроумии тогда, когда глупость берет верх, не стал бы тревожиться о том, чем обернется для нее безобидная нелепость ее болтовни, не стал бы бранить вас за непочтительность. Но, Эмма, она бедна! Она лишилась тех благ, к которым привыкла от рождения, и если доживет до старости, то, вероятно, и вовсе обнищает. Где же ваше сочувствие? Право слово, вы поступили дурно! Она знает вас с детства — с той поры, когда ее внимание еще было честью для кого угодно. Вы выросли у мисс Бейтс на глазах, а теперь, дав волю своей гордыне, смеетесь над нею, бездумно ее унижаете, да еще в присутствии ее племянницы, а также других людей, которые станут брать с вас пример (не все, но кое-кто — определенно). Вам неприятно слышать мои слова, Эмма, а мне крайне неприятно их произносить, но я должен и буду говорить вам правду до тех пор, пока могу. Одно меня утешает: я поступаю как истинный ваш друг и надежный советчик. Быть может, когда-нибудь — не теперь — вы сумеете это оценить.

За этим разговором они шли к карете, которая была уже подана. Прежде чем его свойственница снова обрела дар речи, мистер Найтли помог ей сесть и захлопнул дверцу. Молчаливые взоры, отвращенные от него, были истолкованы им неверно. На деле Эмма онемела от злости на самое себя, глубокого огорчения и озабоченности. Сев в карету, она сперва откинулась в изнеможении на спинку, но вскоре принялась жалеть о том, что не попрощалась с мистером Найтли и не признала его правоты, — словом, рассталась с ним так, будто сочла себя обиженной. Теперь она выглянула наружу, надеясь это исправить, но было уж поздно: он отвернулся, лошади тронулись. Напрасно Эмма оглядывалась назад. Скоро (удивительно скоро, как ей показалось) карета преодолела половину спуска, и все осталось далеко позади. То мучительное сожаление, которое владело ею, невозможно было выразить словами и почти невозможно скрыть. Слова мистера Найтли нанесли ей болезненный удар, но сердце ее признавало их справедливость. Как она могла так жестоко обойтись с мисс Бейтс! Как могла так уронить себя в глазах того, кого столь высоко ценила! Как тяжко ей теперь, когда она отпустила его от себя, ничем не выказав благодарности, согласия с ним или хотя бы простого добросердечия.

Время не успокоило Эмму. Чем дольше она думала, тем тяжелее ей становилось. До сих пор она не ведала такого глубокого уныния. К счастью, никто не вынуждал ее говорить. Рядом была только Харриет, тоже имевшая отнюдь не бодрый вид и склонная молчать. Почти всю дорогу Эмма чувствовала, как по щекам ее обильно катятся слезы, но даже не пыталась их сдержать.

Весь вечер Эмма только и думала, что о неудавшейся поездке на Бокс-Хилл. Какие чувства владели ее спутниками, она не знала. Они возвратились в свои дома, и каждый теперь вспоминал прогулку по-своему — кто-то, быть может, и с удовольствием. Но Эмме минувший день казался самым неудачным в ее жизни: никогда еще она не получала меньшего удовлетворения от потраченного времени, ничто не оставляло ей менее приятных воспоминаний. После такого утра Эмма почла за счастье провести вечер с мистером Вудхаусом за игрой в триктрак. С радостью посвящала она лучшие часы этих суток комфорту своего отца, ибо, как ни мало требовалось для того, чтобы заслужить его нежную любовь и безоглядное восхищение, упреков в пренебрежении дочерним долгом ей все же опасаться не приходилось. В отношении своего papa она была не лишена сердца и, сознавая это, надеялась, что никто не скажет ей: «Зачем вы так нечутки к вашему отцу? Я должен и буду говорить вам правду до тех пор, пока могу…» А чтобы мисс Бейтс еще хоть раз услыхала от нее обидное слово… Нет, никогда! Впредь Эмма постарается добрым обращением загладить свою вину и, наверное, будет прощена. Совесть говорила ей, что она и прежде уж не раз грешила перед бедной старой девой: ежели не на деле, то в мыслях была до грубости высокомерна. Нет, более Эмма не позволит себе такого. Завтра же придет к мисс Бейтс в искреннем раскаянии и впредь всегда будет говорить с ней спокойно, добросердечно, без тени заносчивости.

Не утратив за ночь этой решимости, Эмма покинула Хартфилд рано поутру, дабы ничто ее не остановило. Вероятно, на пути или даже там, куда она направлялась, ей мог повстречаться мистер Найтли. Это было бы недурно. Эмма не стала бы стыдиться покаяния, которое несла по справедливости. Дорогой она поглядывала в сторону Донуэлла, но хозяина аббатства так и не увидала.

Переступая порог скромного жилища семейства Бейтс, мисс Вудхаус никогда прежде так не радовалась сообщению, что «госпожи дома», никогда не шла по коридору и не поднималась по лестнице со столь искренним желанием доставить приятность хозяйкам, а не насладиться сознанием исполненного долга, полученной благодарностью или пищей для последующих насмешек.

Ее приближение наделало переполох. Послышались голоса и шум. Мисс Бейтс что-то сказала за дверью. Служанка, испуганная и смущенная, спросила, не соблаговолит ли мисс Вудхаус подождать минутку, после чего все-таки впустила ее в гостиную слишком рано. Тетка и племянница тут же спаслись бегством. Впрочем, Эмма мельком увидела Джейн и успела заметить, что у той крайне болезненный вид. Прежде чем закрылась дверь соседней комнаты, до Эммы донеслись слова мисс Бейтс: «Я скажу, что ты в постели, голубушка. Ты и вправду совсем разболелась».

Бедная старушка миссис Бейтс, как всегда любезная и кроткая, выглядела так, будто не вполне понимала смысл происходящего вокруг.

— Боюсь, Джейн нездоровится, — поведала она гостье. — Хоть они и говорят мне, будто все хорошо. Дочь моя сейчас выйдет, мисс Вудхаус. Садитесь, пожалуйста. Ах, до чего некстати Хетти ушла! Сама-то я ничего не могу. Вы нашли себе стул, мэм? Вам удобно? Думаю, она вот-вот будет.

Эмма очень на это надеялась. В какой-то момент ей показалось, будто мисс Бейтс не хочет ее видеть, но вскоре та появилась. Последовали обыкновенные изъявления радости и признательности, однако совесть не позволяла гостье не заметить отсутствия всегдашней многоречивой веселости, непринужденности во взгляде и манерах. Участливыми расспросами о мисс Фэрфакс Эмма надеялась пробудить в мисс Бейтс прежние дружеские чувства, и надежда ее оправдалась.

— Ах, мисс Вудхаус, как вы добры! Вы, верно, уже слышали, раз пришли нас поздравить… Я, однако, не слишком-то и рада… — Мисс Бейтс смахнула слезинку. — Джейн пробыла у нас так долго, и теперь нам очень тяжело с ней разлучаться! У нее ужасно разболелась голова, оттого что она все утро писала длинные-предлинные письма: полковнику Кэмпбеллу, миссис Диксон… И все сквозь слезы. «Голубушка, — говорю я, — ты ослепнешь». Ах, неудивительно, что она плачет. Такая перемена! И хоть нам чрезвычайно повезло — редкой молодой леди, я полагаю, удается так быстро найти столь замечательное место… Не подумайте, мисс Вудхаус, будто мы неблагодарны… Такое везение… — Мисс Бейтс опять залилась слезами. — Но бедная моя душенька! Вы бы видели, как у нее разболелась голова! Коли человек нездоров, то ему и радость не в радость. Бедняжка совсем пала духом. Поглядеть на нее, так нипочем не угадаешь, как она счастлива, что получила такое место. Выйти к вам она не смогла, вы уж ее простите. Она у себя в комнате: я хотела, чтобы она легла. «Голубушка, — говорю я ей, — я скажу, что ты в постели». А она так и не стала ложиться. Все расхаживает по комнате. Письма, говорит, написала, и теперь ей скоро полегчает. Она ужасно огорчится, что не повидала вас, мисс Вудхаус, но вы уж будьте так добры, не взыщите. Мы заставили вас ждать за дверью, мне ужасно совестно… Но у нас тут вышла небольшая сумятица, оттого что мы не слышали стука и тогда только поняли, что к нам посетитель, когда вы были уже на лестнице. «Это, верно, миссис Коул, — говорю я. — Никто другой не пришел бы так рано». А Джейн мне в ответ: «Рано или поздно, сейчас или потом — не все ли равно?» И тут Пэтти нам объявляет, что пришли вы. «Ах, — говорю я Джейн, — это мисс Вудхаус! Уверена, тебе хочется ее повидать». А она отвечает: «Я никого не могу принимать». Поднялась и ушла. Потому-то мы и заставили вас ждать, как ни жаль нам было и ни совестно. «Ну иди, иди, голубушка, раз тебе так надо, — говорю я ей, — а я скажу, что ты в постели».

Мисс Вудхаус слушала с неподдельным интересом. Она давно уже ощущала все нараставшую сердечную расположенность к Джейн и теперь, тронутая ее страданиями, совершенно излечилась ото всех невеликодушных подозрений. Вспоминая прежние свои чувства к мисс Фэрфакс, несправедливые и недобрые, Эмма не удивлялась, что она готова была принять миссис Коул или любого другого старинного приятеля, но только не ее. Говоря от чистого сердца, с искренним сожалением и сочувствием, Эмма выразила надежду на то, что место, относительно которого, по словам мисс Бейтс, все было уже решено, в самом деле окажется для мисс Фэрфакс удобным и выгодным. Конечно, она понимала, как им всем тяжело. Она, признаться, думала, что Джейн намерена оставаться в Хартфилде до возвращения полковника Кэмпбелла из Ирландии.

— Вы так добры! — то и дело повторяла мисс Бейтс. — Вы всегда очень добры.

Это «всегда» причинило Эмме острую боль. Чтобы прервать поток нестерпимых для нее изъявлений благодарности, она без обиняков спросила:

— А могу ли я узнать, куда именно едет мисс Фэрфакс?

— К некоей миссис Смоллридж. Это чудесная женщина, образованнейшая леди, у которой три маленькие дочки — премиленькие девочки. Более теплого места и не придумать. Разве только в семье самой миссис Саклинг или миссис Брэгг, но миссис Смоллридж близко знакома с ними обеими да и живет поблизости — от нее до «Кленовой рощи» четыре мили. Джейн будет жить всего лишь в четырех милях от «Кленовой рощи».