Чтение онлайн

Она улыбнулась? Нет, бред. Просто гримаса. Но… Машка встала, вся в грязи, и вдруг хихикнула. А за ней – еще пара швей. Потом заржал какой-то рейдер. И напряжение… лопнуло. Как пузырь. Работа пошла веселее.

День Седьмой

Каркас стоял – монументальный, пропитанный зеленью против коррозии, залитый бетоном. Брезент, залатанный и промасленный, был туго натянут, как барабан. Дворф творил чудеса в импровизированной "будке киномеханика" – ящике из-под снарядов, обитом рубероидом и системной изоляцией против влаги. Оттуда тянулись провода к мощным колонкам, снятым с разбитого "хаммера".

– Готово, шеф, – Дворф вылез, вытирая руки о засаленную робу. Его обычно каменное лицо светилось детской гордостью изобретателя. – Ток дай – запоет. И светить будет. Даже в ливень. Проверено.

Я осмотрела "кинозал". Грубые скамьи из досок и ящиков. Навес над зрителями из прорезиненного брезента. Стены – из тех же панелей, что и дома "Парижа". Никакого пафоса. Функционально. Крепко. Как все здесь.

Похоже на блиндаж. Но… наш блиндаж. Где вместо пулеметов – проектор. Странное чувство. Не триумф. Не удовлетворение от выполненной задачи. Что-то… теплое. Глупое.

***

Дождь стучал по навесу кинотеатра, как будто пытался заглушить титры, всплывающие на самодельном экране из промасленного брезента. "Леон". Имя ударило тише, чем выстрел "Взломщика", но глубже. Я сидела в последнем ряду, на ящике из-под патронов, спрятавшись в тени, будто на засаде, но оружия в руках не было. Только кулаки, сжатые на коленях до побеления костяшек.

Ирония. Смотреть про киллера-одиночку, когда сама... когда мы...

Кадр за кадром прожигало сознание. Незнакомка в дверях. Девочка с глазами полными боли и гнева. Стальной человек, который убивает хладнокровно, но учит жить. Учит чистить лимоны. Учит не оставлять следов. Учит быть невидимым. Учит... заботиться.

Мать моя... Это же... мы. Искаженное. Без мешков с головами. Без вечного дождя Мешка. Но суть...

Я видела, как Матильда цепляется за Леона, как он становится ее скалой, ее единственной защитой в жестоком мире. Видела ее ярость, ее желание мести, ее попытки быть "крутой". И видела его – методичного, безжалостного, но... не бросающего. Дающего шанс. Делающего из потерянной девочки не просто убийцу, но... человека, который может чувствовать. Пусть через прицел.

Две Алисы...

Одна – та, что в логове работорговцев, с перекошенным от ужаса и ненависти лицом, готовая умереть или убить. Другая – "Кровавая леди", тень с винтовкой, холодный инструмент Леона-наставника. Они рвали меня годами. Первая кричала о боли, о несправедливости, о мести. Вторая глушила крики ледяной дисциплиной, фокусировкой на цели, цинизмом выживания. Они боролись в одной душе, как звери в клетке.

Но тут, в гулкой тишине импровизированного зала, под мерцающий свет проектора Дворфа, что-то щелкнуло. Не громко. Тихо. Как затвор хорошо смазанного "Пигмея". Две тени на экране – девочка и киллер. Две части меня. Они... не боролись. Они обнялись. Нежная сцена с растением, смешной костюм... Это была не слабость. Это была сила. Сила признать, что можно быть стальным клинком и хранить что-то живое внутри. Что наставник, этот ледяной призрак, может быть не только кузнецом оружия, но и... прикрытием. Якорем. Отцом, который не бросит, даже когда мир горит.

Спасибо, Леон... Фильму. Вот она – сила. Не в свинце и крови. В этом. В умении увидеть свое отражение в вымысле и не сломаться. А понять.

Ком подкатил к горлу. Горячий, колючий. На глазах выступила предательская влага. Я вскочила. Быстро, бесшумно, как учили. Не дожидаясь финала. Не дожидаясь, пока Леон экранный скажет свое последнее "Это... от Матильды". Я знала, чем это кончится. Знание жгло.

Уйти. Сейчас. Пока не разрыдалась здесь, на глазах у всех. "Кровавая леди" не плачет. Но Алиса... Алиса может.

Я выскользнула из зала, как тень. Дождь хлестнул по лицу, смешиваясь со слезами, которые текли беззвучно, но яростно. Не от горя. От... освобождения. От странной, щемящей радости. Я бежала не от чего-то. Бежала к.

В свой дом. Свой уютный домик. Свои сорок пять квадратов тишины.

Дверь захлопнулась за спиной. Темнота. Только свет уличного фонаря тускло струился в окошко. Я прислонилась спиной к прохладной стене, дрожа всем телом. В руке – плейер. Cayin N6. Его подарок. Дар от "отца". Я тыкала дрожащими пальцами, ища... не Сироткина. Ищущее колесико щелкало. Нужна была одна песня. Та, что про лестницу до месяца. Танец в невесомости. Вместе.

Тык.

Тихие, чистые ноты полились из наушников, заполняя тишину, заполняя меня. Не заглушая чувства, а обрамляя их. Гармония. Не идеальная, как в фильмах. Хриплая, с царапинами, как наша жизнь. Но – гармония.

Я стояла в темноте, слушая музыку, чувствуя, как слезы высыхают на щеках, оставляя лишь легкую стянутость кожи. И внутри... внутри была сила. Огромная, спокойная, как океан после шторма. Знакомая мощь "Взломщика", но без привычной ярости. Без зуда в пальцах, требующего спускового крючка. Без черной дыры ненависти, пожиравшей все вокруг.

Созидать. Спасать. Строить.

Слова проступали в сознании, как четкие буквы на карте. Не мечта. План. Не для себя одной. Для них. Для этих швей, рейдеров, новичков, профессора Франка. Для всех, кто сидел сейчас в кинотеатре, забыв на час, что они в аду. Чтобы они перестали быть просто "Мирняком" – серой массой выживающих. Чтобы стали жителями. Людьми со своими домами, своей музыкой, своим кино. Со своим кусочком неба, пусть и натянутого на брезент.

Сила без ярости. Сила, чтобы поднимать стены, а не сносить головы. Чтобы давать шанс, а не выносить приговор. Сила, которую дал мне он. И Леон из фильма. И Леон... мой.

Музыка играла. За окном шелестел дождь Мешка. А в моих сорока пяти квадратах тишины и света от плейера рождался новый мир. И я знала – я достаточно сильна, чтобы его построить. Один кирпич. Один выстрел по тьме. За раз.

В этих городах

Мы могли бы стать

Выше домов

Выходи, идём

Дышать огнём

Всё вокруг горит

Эти города

Могут нам отдать

Всё, что возьмём

Выбери наряд

Пробуй всё подряд

Бьётся внутри

Белым птенцом

Сила твоя в нём

Всё готово