Чтение онлайн

Травянисто-кустарная Т. развивается там, где почва более плодородная. Лишайники и мхи отступают на второй план или исчезают совершенно, а господствуют кустарнички: Empetrum, Salix polaris, Dryas, Arctostaphylos alpina, Vaccinium Vitis Ideae, Ledum, злак Aira caespitoza и др.

Кочковатая Т. Кочки, вышиною до 1 фт., состоят из пушицы (Eriophorum yaginatum) с мхами, лишаями и тундровыми кустарничками. Промежутки между кочками заняты мхами и лишаями, причем седые лишаи одевают также и верхушки старых, отмерших кочек пушицы.

Болотистая Т. покрывает большие пространства в Сибири, где в болотах преобладают разные осоки, злаки: Dupontia Fischeri, Hierochloa pauciflora, Alopecurus alpinus, Colpodium iatifolium, Pleuropogon Sabini, ситники Luzula hyperborea и Juncus biglumis и др. Болотистые пространства занимают, как уже замечено, и промежутки между буграми в торфяно-бугристой Т.

Каменистая Т. развита на выходах каменистых горных пород (напр., Хибины горы на Кольском полу о-ве, Канинский и Тиманский Камни, Сев. Урал, горы Вост. Сибири) и одета лишайниками и тундровыми кустарничками.

Характернейшие для Т. растения - это ягели или лишайники, придающие поверхности Т. светло-серый цвет. Другие растения, преимущественно мелкие, жмутся к почве, кустарнички, встречаются обыкновенно пятнами на фоне из ягелей. Наиболее характерны: Dryas octopetala, Salix polaris, herbacea, геticulata, Arctostaphylos alpina, Andromeda tetragona, Loisoleuria procumbens, Phyllodoce taxifolia, Diapensia lapponica, также Papaver alpinum, Silene acaulis, Androsace Chamaejasme, Saxifraga caespitosa, nivalis, oppositifolia и некот. др. В южных частях Т. и ближе в рекам, где уже начинают появляться островки лесов, на безлесных местах пользуется большим распространением березовый ерник (Betula папа) и некоторые ивы (Salix myrtilloides, glauca, lapponum), ростом около 1 11/2 арш. Границы Т. в Российской Империи показаны на карте ботанических областей, приложенной к описанию России в томе XXVII. Под Т. находится крайний С и весь СВ, от Гижигинской губы Охотского м. и верховьев Анадыри. Кроме того, несколько крупных участков Т. имеется в сев. половине Сахалина. В Америке Т., называемые "barren grownds" и имеющие, в общем, тот же характер, с массою тех же растении, что и в Старом Свете, занимают довольно широкую береговую полосу от Аляски до Лабрадора. Многие характерные тундровые растения появляются снова в высочайших горных областях Пиренеи, Альп, Кавказа, Туркестана, Алтая, отделенных от Т. обширными равнинами. Сообщение между Т. и, напр., Альпами, теперь для растительности невозможное, существовало в период, следовавший за отступанием ледников, когда в средней Европе и в средней России царствовал тундровый век, чему доказательством служат находки тундровых растении и животных в отложениях того времени (озерные глины под торфом, туфы, пески и др.), находящихся теперь в лесной полосе. Т. вообще безлесна, но в ней изредка попадаются островки леса, строго приуроченные к местам. где, благодаря условиям рельефа, скорее исчезает мерзлота, т. е. к небольшим песчаным повышениям и к берегам рек и оврагов, играющих роль осушительных канав.

Литература. A. Schrenk, "Reise nach dem Nordosten des Europ. Russlands im Jahre 1837"; E. Hofmann, "D. nordliche Ural und das Kustengebirge Pae-Choi" (1856); O. Kihlmann, "Pflanzenbiologische Studien aus Russisch-Lappland" (1890); Н. Кудрявцев, "Opoграфическй характер Кольского полу о-ва" ("Труды СПб. Общ. Ест.", 1883); Риппас, "Отчет о поездке на Кольский полу о-в" (1895); А. Якобий, "Канинская Т." ("Труды Общ. Ест. пр. Имп. Каз. Унив.", XXIII, 1, 1891); Г. Танфильев, "По тундрам тиманских самоедов летом 1892 г." ("Изв. Имп. Русск. Геогр. Общ.", т. XXX, 1, 1894); Kjellman, "Pflanzenwuchs an der Nordkuste Sibiriens" ("Die wissenschafti. Ergebnisse der Vega-Expedition" 1883, 1); Миддендорф, "Путешествие на С и В Сибири" (т. IV, отд. 1: "Растительность", 1867); Третьяков. "Туруханский край" ("Записки Имп. Русск. Геогр. Общ.", 1869); Baron Maydell, "Reisen und Forschungen im Jakutskischen Gebiet Ostsibiriens" (1893 и 1896); К. Ditmar, "Reisen und Aufenthalt in Kamtschatka in den Jahren 1851 - 1855" (1890); Ф. Шмидт и П. Глен, "Исторические отчеты о физикогеографических исследованиях" ("Труды Сибирской Экспедиции Имп. Русск, геогр. Общ.", т. 1 - Сведения о Сахалине).

Г. Танфильев.

Тунис (Tunis) - главный город Туниса в 45 км. от Средиземного моря, в закрытой бухте Эль-Багира, соединяющейся с заливом Т. посредством канала Голетта. 170000 жит., в том числе 50000 европейцев и 40000 евреев. Внутренность города представляет лабиринт узких, неопрятных улиц. Пять больших и много малых мечетей, из которых замечательна красивая, построенная в 1223 г. мечеть Джамаэль-Ситун, с гробницами властителей страны. Дворец бея построен в мавританском стиле. Местопребывание правительства - в Бардо, в крепости, в которой находится также французское политехническое училище. Т. является одним из центров восточной учености. В верхнем городи живут преимущественно турки. Жилища европейцев и евреев находятся в нижнем городе или в предместьях. Новый французский квартал возникает на новой гавани, называемой Т.-Голетта и функционирующей с 1893 г. Морской канал длиною в 1750 м., шириною в 100 м.; к нему примыкает внутренний канал в 8900 м. длины и 30 м. ширины. Глубина воды - 6,5 м., но должна быть еще увеличена посредством углубления русла. Бассейн гавани Т. такой же глубины, 400 м. длины и 300 м. ширины. Вход в канал защищен у Голетты двумя молами, на концах которых находятся маяки. Голетта имеет также небольшой, но плоский бассейн, равно как и сухой док, 43 м. длиною, 6 м. шириною и 3,5 м. глубиною. Фабрики шелковых и бумажных материй, шелковых шалей, производство шитья золотом и серебром ювелирных вещей. Т. связан правильным пароходным сообщением с Европою и с гаванями Алжира. Торговля, прежде подрываемая Боной и Голеттой, теперь быстро возрастает. В Т.-Голетту прибыло в 1896 г. 1489 кораблей. Т. был основан почти одновременно с Карфагеном, развалины которого находятся на 15 км. к СВ от Т. К Ю от Т. деревни - Сагуан и Джугар, с величественными остатками ведшего к Карфагену водопровода, который доставлял на расстояние 178 км. превосходную воду для общественных колодцев.

Тур - дикая порода быка, известная в лесах Европы и Англии со времен Юлия Цезаря до XVII стол., когда она совершенно вымерла. Цезарь называет ее Urus, древние немецкие писатели довольно часто упоминают о ней под именем Auer, Auerochs или Ur, а польские и pyccкие называют ее Т. Начиная с XVII стол., те же названия прилагались к зубру (Bison europaeus), с которым смешивали уже не существовавшего тогда Т. По дошедшим до нас описаниям и изображениям Т.
– это была очень крупная порода черной масти с чрезвычайно большими рогами. Она, вероятно, тожественна с первобытным быком (Bos primigenius), крупные черепа которого добыты из торфяников и плейстоценовых отложениях. Ископаемые черепа, описанные под названиями Bos longifrons (brachyceros) и В. frontosus, принадлежат, вероятно, только особым менее крупным породам того же самого вида. Есть основание думать, что все европейские домашние породы рогатого скота (В. taurus) произошли от одного дикого вида, различные породы которого представлены перечисленными формами, но Рютимейер и друг. считают их самостоятельными видами. Прямых, хотя и выродившихся потомков первобытного быка Рютимейер предполагает в особой породе быков, до настоящего времени содержимой любителями в полудиком состоянии в обширных парках Шотландии и сев. Англии (В. scoticus). Эта порода средней величины, с рогами очень умеренных размеров; шерсть ее белая и только на конце морды и на внутренней стороне ушей красно-бурая. Во всяком случае, она очень древняя, так как известна с Х ст.

Д. Педашенко.

Турачи (Francolinus) - род птиц средней величины из отряда куриных, с очень коротким, прикрытым кроющими перьями, хвостом, с голою плюсною, снабженною у самцов шпорою и с широким голым кольцом вокруг глаза. Водятся в числе 30 слишком видов главным образом в Африке, также в Южной Азии, а 1 вид в Южной Европе. Последний вид, Т. обыкновенный (Fr. vulgaris); из южной Европы быстро исчезает, по причине постоянной на него охоте. В настоящее время сохранился еще на Кипре. В Зап. Азии этот вид местами обыкновенен, а раньше водился также в Испании, в Южной Италии и в Сицилии. В России обыкновенный Т. встречается в Закавказье. Образ жизни различных видов Т. сходен. Держатся Т. в зарослях кустарников, обыкновенно парами; неохотно и недалеко летают; гнезда - в ямках под кустами; полная кладка состоит примерно из 10 темно-желтых яиц с белыми точками. Обыкновенный Т., достигающий роста куропатки, имеет обычную для большинства куриных птиц пеструю окраску, состоящую из желтоватых пятен и полосок, разбросанных по буровато-коричневому фону. У самца подбородок, горло и грудь черные, с ржавым широким ошейником на горле.

Ю. Вагнер

Турач или франколин (Francolinus).
– Кроме обыкновенной охоты с ружьем и легавою собакою, на Т. охотятся преимущественно с ястребами. Местные крестьяне стреляют сидячих Т., приближающихся позднею осенью к самым усадьбам, или же охотятся за ними по зарослям, вдоль оросительных канав, при чем охотник привешивает себе на пояс такой же бубенчик, какой привязывают к ногам ястреба: слыша позванивание бубенчика и предполагая, что идут с ястребом, Т. затаивается и подпускает на близкий выстрел. Ловят Т. в воронкообразные ямы (узкой стороною вверху, вырываемый на току или другом месте, часто посещаемом Т.; на отверстие ямы накладывается четырехугольная рама с двумя створчатыми дверцами, открывающимися от тяжести севшей на них птицы и затем снова захлопывающимися; рама замаскировывается сухим конским навозом, в котором Т. любят рыться; иногда рама посыпается и зерном. Рыхлый снег, глубиною до 2 вершков, мешает Т. как бежать, так и взлетать (за неимением опоры для ног); в такую погоду Т. выслеживают и избивают просто палками в огромном количестве. Подобные истребительные способы добывания повели к тому, что Т. быстро исчезают. В настоящее время в некоторых местностях Кавказа устроены уже заповедники и предпринято искусственное разведение этой благородной дичи. По закону, охота на Т. разрешается только с 1 октября по 1 декабря. См. К. А. Сатунин, "Заметка о распространении Т." ("Природа и Охота", 1894, VIII); Старосивильский, "Т., способы охоты за ним и его истребление в Закавказье" (там же, 1897, III).

С. Б.

Тургенев (Александр Иванович) - брат Ник. Ив. Т., род. в г. Симбирске в 1785 г. Отец его был одним из просвещеннейших людей своего времени. Воспитывался в моск. университетском пансионе вместе с В. А. Жуковским, дружба с которым продолжалась до самой кончины Т. Изучал историко-политические науки в геттингенском унив., затем, вместе с Кайсаровым совершил путешествие по славянским землям. Служил в министерстве юстиции, принимал участие в трудах комиссии составления законов, сопровождал имп. Александра I за границу, в 1810 г. назначен директором департамента главного управления духовных дел иностранных исповеданий; соединял с этою должностью звания и помощника статс-секретаря в государственном совете, и старшего члена совета комиссии составления законов. В 1824 г. князь А. Н. Голицын был уволен от звания министра духовных дел и народного просвещения, и само министерство было преобразовано. Департамент духовных дел получил совершенно иной вид; Т. был уволен от управления им и остался только членом комиссии составления законов. С этих пор он часто бывал за границей и осматривал там архивы и библиотеки, собирая сведения по древней и новейшей истории России. Материалы, таким образом собранные, по распоряжению имп. Николая I поступили в распоряжение археографической комиссии и были изданы ею в 1841 и 1842 гг. под заглавием: "Historiae Russiae Monumenta ex antiquis exterarum gentium archivis et bibliothecis deprompta ab A. I. Turgenevio". Первый том заключает в себе выписки из ватиканских архивов с XI в.; второй - переписку пап и донесения папских нунциев о России с 1584 по 1718 год, а также акты относительно России, извлеченные из архивов и библиотек Англии и Франции с 1557 по 1671 год, и акты, собранные Альбертранди для польского историка Нарушевича. Кроме того, Т. делал выписки, преимущественно из парижских архивов, для эпохи Петра Великого (см. "Журн. Мин. Нар. Просвещения", т. 37 и 41-й). Т. был близок ко многим представителям науки и литературы как русской, так и иностранной. Карамзин, Дмитриев, кн. Н. А. Вяземский были его друзьями. Он принимал участие в трудах и судьбе Батюшкова, Пушкина, Козлова, Баратынского. Он всю жизнь не переставал учиться; его письма, по словам И. И. Срезневского, "одна из драгоценностей нашей литературы, и, по разнообразию и богатству данных, в них отмеченных более или менее живо и верно, и по их содержанию, по мыслям, чувствам, в них высказанным, по литературному достоинству". Умер в Москве 3 дек. 1846 г. Ср. некролог Т. в "Журнале Мин. Нар. Просв.", 1846 г., т. XLIX; перечень его трудов там же, т. XXXIV, XXXVII и XLI; Воспоминания П. А. Вяземского, в "Русск. Арх.", 1875 г.; И. И. Срезневский (в "Рус. Стар.", 1875, кн. III и IV). Часть писем Т., помещена в "Русск. Старине" 1881 и 1882 гг. С 1899 г. предпринято гр. Шереметевым под ред. и с обстоятельными примечаниями В. И. Саитова, издание переписки Т. с кн. Вяземским ("Остафьев. Архив", т. I - IV). Ср. соч. Батюшкова, под ред. Л. Н. Майкова и В. И. Саитова.

Тургенев (Иван Сергеевич) - знаменитый писатель. Род. 28 октября 1818 г. в Орле. Трудно представить себе большую противоположность, чем общий духовный облик Т. и та среда, из которой он непосредственно вышел. Отец его - Сергей Николаевич, отставной полковник-кирасир, был человек замечательно красивый, ничтожный по своим качествам нравственным и умственным. Сын не любил вспоминать о нем, а в те редкие минуты, когда говорил друзьям об отце, характеризовал его, как "великого ловца пред Господом". Женитьба этого разорившегося жуира на немолодой, некрасивой, но весьма богатой Варваре Петровне Лутовиновой была исключительно делом расчета. Брак был не из счастливых и не сдерживал Сергея Николаевича (одна из его многочисленных "шалостей" описана Т. в повести: "Первая любовь"). Он умер в 1834 г., оставив трех сыновей - Николая, Ивана и скоро умершего от эпилепсии Сергея - в полном распоряжении матери, которая, впрочем, и раньше была полновластною владыкою дома. В ней типично выразилось то опьянение властью, которое создавалось крепостным правом. Род Лутовиновых представлял собою смесь жестокости, корыстолюбия и сладострастия (представителей его Т. изобразил в "Трех портретах" и в "Однодворце Овсяникове"). Унаследовав от Лутовиновых их жестокость и деспотизм, Варвара Петровна была озлоблена и личною судьбою своею. Рано лишившись отца, она страдала и от матери, изображенной внуком в очерке "Смерть" (старуха), и от буйного, пьяного вотчима, который, когда она была маленькой, варварски бил и истязал ее, а когда она подросла, стал преследовать гнусными предложениями. Пешком, полуодетая спаслась она к дяде своему, И. И. Лутовинову, жившему в селе Спасском - тому самому насильнику, о котором рассказывается в "Однодворце Овсяникове". Почти в полном одиночестве, оскорбляемая и унижаемая, прожила Варвара Петровна до 30 лет в доме дяди, пока смерть его не сделала ее владетельницею великолепного имения и 5000 душ. Все сведения, сохранившиеся о Варваре Петровне, рисуют ее в самом непривлекательном виде. Сквозь созданную ею среду "побоев и истязаний" Т. пронес невредимо свою мягкую душу, в которой именно зрелище неистовств помещичьей власти, задолго еще до теоретических воздействий, подготовило протест против крепостного права. Жестоким "побоям и истязаниям" подвергался и он сам, хотя считался любимым сыном матери. "Драли меня", рассказывал впоследствии Т., "за всякие пустяки, чуть не каждый день"; однажды он уже совершенно приготовился бежать из дому. Умственное воспитание его шло под руководством часто сменявшихся французских и немецких гувернеров. Ко всему русскому Варвара Петровна питала глубочайшее презрение; члены семьи говорили между собою исключительно по-французски. Любовь к русской литературе тайком внушил Т. один из крепостных камердинеров, изображенный им, в лице Пунина, в рассказе "Пунин и Бабурин". До 9 лет Т. прожил в наследственном Лутовиновском Спасском (в 10 в. от Мценска, Орловской губ.). В 1827 г. Тургеневы, чтобы дать детям образование, поселились в Москве; на Самотеке был куплен ими дом. Т. учился сначала в пансионе Вейденгаммера; затем его отдали пансионером к директору Лазаревского института Краузе. Из учителей своих Т. с благодарностью вспоминал о довольно известном в свое время филологе, исследователе "Слова о Полку Игореве", Д. Н. Дубенском, учителе математике П. Н. Погорельском и молодом студенте И. П. Клюшникове, позднее видном члене кружка Станкевича и Белинского, писавшем вдумчивые стихотворения под псевдонимом - Ф - . В 1833 г. 15-летний Т. (такой возраст студентов, при тогдашних невысоких требованиях, был явлением обычным) поступил на словесный факультет московского унив. Год спустя, из-за поступившего в гвардейскую артиллерию старшего брата, семья переехала в СПб., и Т. тогда же перешел в петербургский унив. И научный, и общий уровень спб. унив. был тогда невысокий; из своих университетских наставников, за исключением Плетнева, Т. в своих воспоминаниях никого даже не назвал по имени. С Плетневым Т. сблизился и бывал у него на литературных вечерах. Студентом 3-го курса он представил на его суд свою написанную пятистопным ямбом драму "Стениo", по собственным словам Т.
– "совершенно нелепое произведение, в котором с бешеною неумелостью выражалось рабское подражание байроновскому Манфреду". На одной из лекций Плетнев, не называя автора по имени, разобрал довольно строго эту драму, но все-таки признал, что в авторе "что-то есть". Отзыв ободрил юного писателя: он вскоре отдал Плетневу ряд стихотворений, из которых два Плетнев в 1838 г. напечатал в своем "Современнике". Это не было первым появлением его в печати, как пишет Т. в своих воспоминаниях: еще в 1836 г. он поместил в "Журн. Мин. Народн. Просв." довольно обстоятельную, немножко напыщенно, но вполне литературно написанную рецензию - "О путешествии ко святым местам", А. Н. Муравьева (в собр. соч. Т. не вошла). В 1836 г. Т. кончил курс со степенью действительного студента. Мечтая о научной деятельности, он в следующем году снова держал выпускной экзамен, получил степень кандидата, а в 1838 г. отправился в Германию. Поселившись в Берлине, Т. усердно взялся за занятия. Ему не столько приходилось "усовершенствоваться", сколько засесть за азбуку. Слушая в университете лекции по истории римской и греческой литературы, он дома вынужден был "зубрить" элементарную грамматику этих языков. В Берлине сгруппировался в это время кружок даровитых молодых русских Грановский, Фролов, Неверов, Михаил Бакунин, Станкевич. Все они восторженно увлекались гегельянством, в котором видели не одну только систему отвлеченного мышления, а новое евангелие жизни. "В философии", говорит Тургенев, "мы искали всего, кроме чистого мышления". Сильное впечатление произвел на Т. и весь вообще строй западноевропейской жизни. В его душу внедрилось убеждение, что только усвоение основных начал общечеловеческой культуры может вывести Россию из того мрака, в который она была погружена. В этом смысле он становится убежденнейшим "западником". К числу лучших влияний берлинской жизни принадлежит сближение Т. с Станкевичем, смерть которого произвела на него потрясающее впечатление. В 1841 г. Т. вернулся на родину. В начале 1842 г. он подал в московский унив. просьбу о допущении его к экзамену на степень магистра философии; но в Москве не было тогда штатного профессора философии, и просьба его была отклонена. Как видно из опубликованных в "Библиографе" за 1891 г. "Новых материалов для биографии И. С. Т.", Тургенев в том же 1842 г. вполне удовлетворительно выдержал экзамен на степень магистра в петербургском унив. Ему оставалось теперь только написать диссертацию. Это было совсем не трудно; для диссертаций словесного факультета того времени не требовалось солидной научной подготовки. Но в Т. уже простыл жар к профессиональной учености; его все более и более начинает привлекать деятельность литературная. Он печатает небольшие стихотворения в "Отеч. Зап.", а весною 1843 г. выпускает отдельной книжкой, под буквами Т. Л. (ТургеневЛутовинов), поэму "Параша". В 1845 г. выходит тоже отдельною книжкою другая поэма его, "Разговор"; в "Отечественных Записках" 1846 г. (№ 1) появляется большая поэма "Андрей", в "Петербург. Сборнике" Некрасова (1846) - поэма "Помещик"; кроме того, мелкие стихотворения Т. разбросаны по "Отечественн. Зап.", разным сборникам (Некрасова, Сологуба) и "Современнику". С 1847 г. Т. совершенно перестает писать стихи, если не считать несколько небольших шуточных посланий к приятелям и "баллады": "Крокет в Виндзоре", навеянной избиением болгар в 1876 г. Не смотря на то, что выступление на стихотворное поприще было восторженно встречено Белинским, Т., перепечатав в собрании своих сочинений даже слабейшие из своих драматических произведений, совершенно исключил из него стихи. "Я чувствую положительную, чуть не физическую антипатию к моим стихотворениям", говорит он в одном частном письме, "и не только не имею ни одного экземпляра моих поэм - но дорого бы дал, чтобы их вообще не существовало на свете". Это суровое пренебрежение решительно несправедливо. У Т. не было крупного поэтического дарования, но под некоторыми небольшими его стихотворениями и под отдельными местами его поэм не отказался бы поставить свое имя любой из прославленных поэтов наших. Лучше всего ему удаются картины природы: тут уже ясно чувствуется та щемящая, меланхолическая поэзия, которая составляет главную красоту тургеневского пейзажа. Поэма Тургенева "Параша" - одна из первых попыток в русской литературе обрисовать засасывающую и нивелирующую силу жизни и житейской пошлости. Автор выдал замуж свою героиню за того, кто ей полюбился и наградил ее "счастьем", безмятежный вид которого, однако, заставляет его восклицать: "Но, Боже! то ли думал я, когда исполненный немого обожанья, ее душе я предрекал года святого благодарного страданья". "Разговор" написан отличным стихом; есть строки и строфы прямо лермонтовской красоты. По содержанию своему эта поэма, при всем своем подражании Лермонтову - одно из первых в нашей литературе "гражданских" произведений, не в позднейшем значении обличения отдельных несовершенств русской жизни, а в смысле призыва к работе на общую пользу. Одну личную жизнь оба действующие лица поэмы считают недостаточною целью осмысленного существования; каждый человек должен совершить какой-нибудь "подвиг", служить "какому-нибудь богу", быть пророком и "карать слабость и порок". Две другие большие поэмы Т., "Андрей" и "Помещик", значительно уступают первым. В "Андрее" многоглаголиво и скучно описывается нарастание чувства героя поэмы к одной замужней женщине и ее ответные чувства; "Помещик" написан в юмористическом тоне и представляет собою, по терминологии того времени, "физиологический" очерк помещичьей жизни - но схвачены только внешние, смехотворные ее черты. Одновременно с поэмами Т. написал ряд повестей, в которых тоже очень ярко сказалось лермонтовское влияние. Только в эпоху безграничного обаяния печоринского типа могло создаться преклонение молодого писателя пред Андреем Колосовым, героем повести того же названия (1844). Автор выдает нам его за "необыкновенного" человека, и он действительно совершенно необыкновенный... эгоист, который, не испытывая ни малейшего смущения, на весь род людской смотрит как на предмет своей забавы. Слово "долг" для него не существует: он бросает полюбившую его девушку с большею легкостью, чем иной бросает старые перчатки, и с полною бесцеремонностью пользуется услугами товарищей. В особенную заслугу ему вменяется то, он "не становится на ходули". В том ореоле, которым молодой автор окружил Колосова, несомненно сказалось и влияние Жорж Занд, с ее требованием полной искренности в любовных отношениях. Но только тут свобода отношений получила весьма своеобразный оттенок: то, что для Колосова было водевилем, для страстно полюбившей его девушки превратилось в трагедию. Не смотря на неясность общего впечатления, повесть носит на себе яркие следы серьезного таланта. Вторая повесть Т., "Бреттер" (1846), представляет собою авторскую борьбу между лермонтовским влиянием и стремлением дискредитировать позерство. Герой повести Лучков своею таинственною угрюмостью, за которою чудится что-то необыкновенно глубокое, производит сильное впечатление на окружающих. И вот, автор задается целью показать, что нелюдимость бреттера, его таинственная молчаливость весьма прозаически объясняются нежеланием жалчайшей посредственности быть осмеянной, его "отрицание" любви - грубостью натуры, равнодушие к жизни - каким-то калмыцким чувством, средним между апатиею и кровожадностью. Содержание третьей повести Т.: "Три портрета" (1846) почерпнуто из семейной хроники Лутовиновых, но очень уж в ней сконцентрировано все необыденное этой хроники. Столкновение Лучинова с отцом, драматическая сцена, когда сын, стиснув шпагу в руках, злобными и непокорными глазами смотрит на отца и готов поднять на него руку - все это гораздо более было бы уместно в каком-нибудь романе из иностранной жизни. Слишком густы также краски, наложенные на Лучинова-отца, которого Т. заставляет 20 лет не говорит ни единого слова с женой из-за туманно выраженного в повести подозрения в супружеской неверности.
– Рядом со стихами и романтическими повестями, Т. пробует свои силы и на драматическом поприще. Из его драматических произведений наибольший интерес представляет написанная в 1856 г. живая, забавная и сценичная жанровая картинка "Завтрак у предводителя", до сих пор удержавшаяся в репертуаре. Благодаря, в особенности, хорошему сценическому исполнению пользовались также успехом "Нахлебник" (1848), "Холостяк" (1849), "Провинциалка", "Месяц в деревне". Автору особенно был дорог успех "Холостяка". В предисловии к изданию 1879 г. Т., "не признавая в себе драматического таланта", вспоминает "с чувством глубокой благодарности, что гениальный Мартынов удостоил играть в четырех из его пьес и, между прочим, пред самым концом своей блестящей, слишком рано прерванной карьеры, превратил силою великого таланта, бледную фигуру Мошкина в "Холостяке" в живое и трогательное лицо".

Несомненный успех, выпавший на долю Т. на первых же порах его литературной деятельности, не удовлетворял его: он носил в душе сознание возможности более значительных замыслов - а так как то, что пока выливалось на бумагу, не соответствовало их широте, то он "возымел твердое намерение вовсе оставить литературу". Когда, в конце 1846 г., Некрасов и Панаев задумали издавать "Современник", Т. отыскал у себя, однако, "пустячок", которому и сам автор, и Панаев настолько мало придавали значения, что он был помещен даже не в отделе беллетристики, а в "Смеси" первой книжки "Современника" 1847 г., Чтобы сделать публику еще снисходительнее, Панаев к скромному и без того названию очерка: "Хорь и Калиныч" прибавил еще заглавие: "из записок охотника". Публика оказалась более чуткой, чем опытный литератор. К 1847 г. демократическое или, как оно тогда называлось, "филантропическое" настроение начинало достигать в лучших литературных кружках высшего своего напряжения. Подготовленная пламенною проповедью Белинского, литературная молодежь проникается новыми духовными течениями; в один, два года целая плеяда будущих знаменитых и просто хороших писателей - Некрасов, Достоевский, Гончаров, Т., Григорович, Дружинин, Плещеев и др.
– выступают с рядом произведений, производящих коренной переворот в литературе и сразу сообщающих ей то настроение, которое потом получило свое общегосударственное выражение в эпохе великих реформ. Среди этой литературной молодежи Т. занял первое место, потому что направил всю силу своего высокого таланта на самое больное место дореформенной общественности - на крепостное право. Поощренный крупным успехом "Хоря и Калинича", он написал ряд очерков, которые в 1852 г. были изданы под общим именем "Записок Охотника". Книга сыграла первоклассную историческую роль. Есть прямые свидетельства о сильном впечатлении, которое она произвела на наследника престола, будущего освободителя крестьян. Обаянию ее поддались и все вообще чуткие сферы правящих классов. "Запискам Охотника" принадлежит такая же роль в истории освобождения крестьян, как в истории освобождения негров - "Хижине дяди Тома" Бичер Стоу, но с тою разницею, что книга Т. несравненно выше в художественном отношении. Объясняя в своих воспоминаниях, почему он в самом начале 1847 г. уехал заграницу, где написано большинство очерков "Записок Охотника", Тургенев говорит: "я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел; мне необходимо нужно было удалиться от моего врага за тем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца - с чем я поклялся никогда не примиряться... Это была моя Аннибаловская клятва". Категоричность Т., однако, относится только к внутренним мотивам "Записок Охотника", а не к исполнению их. Болезненно-придирчивая цензура 40-х годов не пропустила бы сколько-нибудь яркий "протест", сколько-нибудь яркую картину крепостных безобразий. И действительно, непосредственно крепостное право затрагивается в "Записках Охотника" сдержанно и осторожно. "Записки Охотника" - "протест" совсем особого рода, сильный не столько обличением, не столько ненавистью, сколько любовью. Народная жизнь пропущена здесь сквозь призму душевного склада человека из кружка Белинского и Станкевича. Основная черта этого склада - тонкость чувств, преклонение пред красотой и вообще желание быть не от мира сего, возвыситься над "грязной действительностью". Значительная часть народных типов "Записок Охотника" принадлежит к людям такого покроя. Вот романтик Калиныч, оживающий только тогда, когда ему рассказывают о красотах природы - горах, водопадах и т. п.; вот Касьян с Красивой Мечи, от тихой души которого веет чемто совершенно неземным; вот Яша ("Певцы"), пение которого трогает даже посетителей кабака, даже самого кабатчика. Рядом с натурами глубоко поэтическими, "Записки Охотника" выискивают в народе типы величавые. Однодворец Овсяников, богатый крестьянин Хорь (за которого Т. уже в 40-х гг. упрекал в идеализации) величественно спокойны, идеально честны и своим "простым, но здравым умом" прекрасно понимают самые сложные общественно-государственные отношения. С каким удивительным спокойствием умирают в очерке "Смерть" лесовщик Максим и мельник Василий; сколько чисто романтической обаятельности в мрачновеличественной фигуре неумолимо честного Бирюка! Из женских народных типов "Записок Охотника" особенного внимания заслуживают Матрена ("Каратаев"), Марина (Свидание) и Лукерья ("Живые Мощи"; последний очерк залежался в портфеле Т. и увидел свет лишь четверть века спустя, в благотворительном сборнике "Складчина", 1874 г.): все они глубоко женственны, способны на высокое самоотречение. И если мы к этим мужским и женским фигурам "Записок Охотника" прибавим удивительно симпатичных ребятишек из "Бежина Луга", то получится целая одноцветная галерея лиц, относительно которых никак нельзя сказать, что автор дал тут народную жизнь во всей ее совокупности. С поля народной жизни, на котором растут и крапива, и чертополох, и репейник, автор сорвал только красивые и благоухающие цветы и сделал из них прекрасный букет, благоухание которого было тем сильнее, что представители правящего класса, выведенные в "Зап. Охотника", поражают своим нравственным безобразием. Господин Зверков ("Ермолай и Мельничиха") считает себя человеком очень добрым; его даже коробит, когда крепостная девка с мольбою бросается ему в ноги, потому что по его мнению "человек никогда не должен свое достоинство терять"; но он с глубоким негодованием отказывает этой "неблагодарной" девке в разрешении выйти замуж, потому что его жена останется тогда без хорошей горничной. Гвардейский офицер в отставке Аркадий Павлыч Пеночкин ("Бурмистр") устроил свой дом совсем по-английски; за столом у него все великолепно сервировано и выдрессированные лакеи служат превосходно. Но вот один из них подал красное вино не подогретым; изящный европеец нахмурился и, не стесняясь присутствием постороннего лица, приказал "на счет Федора... распорядиться". Мардарий Аполлоныч Стегунов ("Два помещика") - тот совсем добряк: идиллически сидит на балконе прекрасным летним вечером и пьет чай. Вдруг донесся "до нашего слуха звук мерных и частых ударов". Стегунов "прислушался, кивнул головой, хлебнул, и, ставя блюдечко на стол, произнес с добрейшей улыбкой и, как бы невольно вторя ударам: чюки-чюки-чюк! чюки-чюк! чюки-чюк!". Оказалось, что наказывают "шалунишку Васю", буфетчика "с большими бакенбардами". Благодаря глупейшему капризу злющей барыни ("Каратаев"), трагически складывается судьба Матрены. Таковы представители помещичьего сословия в "Записках Охотника". Если и встречаются между ними порядочные люди, то это или Каратаев, кончающий жизнь трактирным завсегдатаем, или буян Чертопханов, или жалкий приживальщик - Гамлет Щигровского уезда. Конечно, все это делает "Записки Охотника" произведением односторонним; но это та святая односторонность, которая приводит к великим результатам. Содержание "Записок Охотника" во всяком случае, было не выдумано - и вот почему в душе каждого читателя во всей своей неотразимости вырастало убеждение, что нельзя людей, в которых лучшие стороны человеческой природы воплощены так ярко, лишать самых элементарных человеческих прав. В чисто художественном отношении "Записки Охотника" вполне соответствуют великой идее, положенной в их основание, и в этой гармонии замысла и формы главная причина их успеха. Все лучшие качества тургеневского таланта получили здесь яркое выражение. Если сжатость составляет вообще одну из главных особенностей Т., совсем не писавшего объемистых произведений, то в "Записках Охотника" она доведена до высшего совершенства. Двумя-тремя штрихами Т. рисует самый сложный характер: назовем для примера хотя бы завершительные две странички очерка, где душевный облик "Бирюка" получает такое неожиданное освещение. Наряду с энергиею страсти, сила впечатления увеличивается общим, удивительно мягким и поэтическим колоритом. Пейзажная живопись "Записок Охотника" не знает себе ничего равного во всей нашей литературе. Из среднерусского, на первый взгляд бесцветного пейзажа Т. сумел извлечь самые задушевные тона, в одно и тоже время и меланхолические, и сладко-бодрящие. В общем, Т. "Записками Охотника" по технике занял первое место в ряду русских прозаиков. Если Толстой превосходит его широтою захвата, Достоевский - глубиною и оригинальностью, то Т.
– первый русский стилист. В его устах "великий, могучий, правдивый и свободный русский язык", которому посвящено последнее из его "Стихотворений в прозе", получил самое благородное и изящное свое выражение.