Чтение онлайн

??) Память § 461 Интеллигенция в качестве памяти по отношению к созерцанию слова проходит те же самые деятельности припоминания, как и представление вообще по отношению к первому непосредственному созерцанию (

{§ 451}

и сл.) — 1) Делая каждое сочетание, которое есть знак, своим, интеллигенция посредством этого воспоминания возвышает единичную связь до всеобщей, т. е. до постоянной связи, в которой имя и значение связаны для нее объективно, и превращает созерцание, чем имя первоначально является, в представление; так что содержание, значение и знак, будучи отождествлены, составляют одно представление, и деятельность представления в своем внутреннем характере является конкретной, а содержание обнаруживается как наличное бытие, память, удерживающая имя.

Прибавление. Память мы рассматриваем в трех формах: во-первых, в форме удерживающей имя; во-вторых, в форме воспроизводящей; в-третьих, в форме механической памяти.

Первым, следовательно, является здесь то, что мы удерживаем значение имени, что мы становимся способными при виде знаков языка вспоминать объективно связанные с ними представления.

Так, когда мы слышим или видим какое-либо слово, принадлежащее чужому языку, нам хотя и становится ясным его значение, но на основании этого мы еще не в состоянии бываем воспроизвести для наших представлений соответствующие словесные знаки этого языка; говорить и писать на каком-либо языке мы научаемся позднее, чем его понимать.

{272}

{§ 462}

Имя есть, таким образом, предмет, как он существует в области представления и в ней имеет значимость. 2) Воспроизводящая память имеет и познает в имени предмет и вместе с предметом имя, без созерцания и образа. Имя как существование содержания в интеллигенции есть внешность ее самой внутри нее, и воспоминание имени как порожденного ею созерцания есть вместе с тем ее отчуждение, в котором она полагает себя в пределах самой себя. Ассоциация отдельных имен заключается в значении определений ощущающей, представляющей или мыслящей интеллигенции, ряды которых она пробегает внутри себя в качестве ощущающей и т. д.

* При произнесении имени льва мы не нуждаемся ни в созерцании такого животного, ни даже в его образе, но имя его, поскольку мы его понимаем, есть безобразное простое представление. Мы мыслим посредством имен.

Вновь возродившаяся некоторое время тому назад и справедливо снова позабытая мнемоника древних состоит в том, чтобы имена превращать в образы и, тем самым, память снова низводить до степени силы воображения. Место силы памяти занимает закрепленная в силе воображения пребывающая таблица (bleibendes Tableau) ряда образов, к которой присоединяется затем подлежащий изучению рассказ, — последовательный ряд представлений в нем. При разнородности содержания этих представлений и упомянутых перманентных образов, равно как и вследствие той скорости, с которой должно происходить это сочетание тех и других, оно должно осуществляться только посредством пустых, лишенных смысла, совершенно случайных связей. Мало того, что дух подвергается здесь пытке заниматься всякого рода бессмыслицей; затверженное таким образом наизусть именно вследствие этого скорее и забывается. Кроме того, одна и та же таблица применяется здесь к заучиванию и всякого другого ряда представлений, и потому представления, сочетанные с нею ранее, снова стираются в памяти. То, что запечатлено мнемонически, не воспроизводится и не пересказывается наизусть, т. е. изнутри и вовне, из глубокого тайника нашего «я», как то, что удержано памятью, но только считывается, так сказать, с таблицы силы воображения. — Мнемоника находится в связи с обычными предрассудками, которые связаны с памятью в ее отношении к силе воображения, именно будто последняя есть более высокая и более духовная деятельность, чем память. Память, скорее, имеет дело уже не с образом, заимствованным из непосредственной, недуховной определенности интеллигенции, из созерцания, но с тем наличным бытием, которое является продуктом самой интеллигенции, с таким заученным наизусть, которое остается

{273}

заключенным в сферу, обращенную внутрь интеллигенции и только внутри ее самой составляет ее внешнюю и существующую сторону.

Прибавление. Слово как звучащее исчезает во времени. Таким образом, время проявляется в слове как абстрактная, т. е. лишь как уничтожающая отрицательность. Истинной же, конкретной отрицательностью речевого знака является интеллигенция, ибо посредством ее он превращается из чего-то внешнего во что-то внутреннее и сохраняется уже в этой преобразованной форме.

Слова становятся поэтому наличным бытием, оживленным мыслью.

Это наличное бытие для наших мыслей абсолютно необходимо.

О наших мыслях мы знаем только тогда, когда имеем определенные, действительные мысли, когда мы даем им форму предметности, различенности от нашего внутреннего существа, следовательно, форму внешности, — и притом такой внешности, которая в то же время носит на себе печать высшей внутренности. Таким внутренним внешним является единственно только членораздельный звук, слово. Мыслить без слов, как это некогда попытался сделать Месмер, есть поэтому затея неразумная; она чуть было не довела этого человека, согласно его собственному заверению, до безумия. Да было бы и смешно считать привязанность мысли к слову каким-то недостатком мысли или несчастьем; ибо хотя обычно думают, что невыразимое и есть как раз самое превосходное, однако это претенциозное мнение не имеет никакого основания.

Ибо невыразимое в действительности есть нечто неясное, находящееся в состоянии брожения, что, лишь получив выражение в слове, приобретает ясность. Слово сообщает поэтому мыслям их достойнейшее и самое истинное наличное бытие. Правда, и не овладевая вещью, возможно играть словами. Но в этом виновато не слово, а полное недостатков, неопределенное, бессодержательное мышление. Как подлинная мысль есть предмет, так, равным образом, и слово, когда оно применяется истинным мышлением. Поскольку поэтому интеллигенция наполняется словом, постольку она принимает в себя природу предмета. Но это принятие имеет в то же время тот смысл, что интеллигенция превращается через это в нечто предметное; так что субъективность, — в ее отличии от предмета, — делается чем-то пустым, превращается в лишенное духа вместилище слов, — становится, следовательно, механической памятью. Таким образом, чрезмерное обращение слова внутрь превращается, так сказать, в крайнее отчуждение интеллигенции. Чем более осваиваюсь я с значением слова, чем более оно соединяется, поэтому, с моим внутренним существом, — тем в большей мере может исчезнуть его предметность и тем самым определенность его значения, — тем более, следовательно, и сама память, вместе со словом, может стать чем-то, что покинуто духом.

{274}

{§ 463}

3) Поскольку связь имен заключается в значении, постольку сочетание их с бытием, как с именем, есть еще только синтез, и интеллигенция в этой своей внешности еще не вернулась просто в себя. Но интеллигенция есть всеобщее, есть простая истина своих особенных отчуждений, и ее последовательно проведенное усвоение есть снятие упомянутого различия значения и имени; это высшее обращение деятельности представления внутрь есть высшее отчуждение ее, в котором она в качестве бытия полагает для себя всеобщее пространство имен как таковых, т. е.

лишенных смысла слов. «Я», это абстрактное бытие, является в качестве субъективности в то же время властью над различными именами, пустым обручем, скрепляющим внутри себя целые ряды их, удерживая их в прочном порядке. Поскольку имена и их ряды являются только сущими и интеллигенция внутри себя есть здесь само это бытие их, постольку она есть эта власть, как совершенно абстрактная субъективность, — память, называемая механической ввиду совершенной внешности, в которой звенья таких рядов находятся в отношении друг к другу, а также потому, что сама она есть эта, хотя и субъективная внешность (

{§ 195}

).

* Какую-нибудь статью, как известно, только тогда знаешь действительно наизусть, если со словами не связываешь никакого смысла. Произнесение вслух такого заученного наизусть материала само собой происходит поэтому без всякого ударения.

Правильное ударение, которое сюда вносится, касается смысла.

Значение, представление, которые при этом привлекаются к делу, нарушают механическую связь и потому легко сбивают пересказ.

Способность заучивать наизусть ряды слов, в связи которых нет никакого смысла, или самих по себе бессмысленных (ряд собственных имен), потому столь удивительна, что дух по самому существу своему состоит в том, чтобы быть при самом себе, здесь же он как бы внутри самого себя отчужден от самого себя и его деятельность есть как бы механизм. Но дух остается при себе лишь как единство субъективности и объективности; здесь же, — поскольку он в созерцании существует как внешнее, причем находит для себя определения и в представлении это найденное погружает в себя и превращает в свое, — постольку он внутри себя самого в качестве памяти делает себя чем-то внешним, так что то, что принадлежит ему самому, выступает как открывающееся в процессе нахождения. Один из моментов мышления, объективность, положен здесь как качество интеллигенции внутри ее самой.

Легко понять память, как механическую, как деятельность того, что лишено смысла, причем она будет находить тогда оправдание лишь в приносимой ею пользе, или, быть может, в необходимости ее для других целей и деятельностей духа. Но тогда будет упущено из внимания ее подлинное значение, которое она имеет в сфере духа.

{275}

{§ 464}

Сущее как имя нуждается в другом, в значении представляющей интеллигенции, чтобы быть предметом, истинной объективностью. Интеллигенция как механическая память есть в своем единстве упомянутая внешняя объективность и значение. Она положена, таким образом, как существование этого тождества, другими словами, она деятельна для себя в качестве такого тождества, каким она в качестве разума является в себе. Память является, таким образом, переходом в деятельность мысли, не имеющей уже более никакого самостоятельного значения, т. е.