Чтение онлайн

В пошлом мире нет никакой загадки; в нем все заранее известно; а если подчас и делается какой-то вид на загадочность или таинственность, так это только ужимки — сентиментальное средство разогнать скуку, прибегая к средству еще более тягостно-скучному. Пошлого человека ничем нельзя удивить; во всяком явлении он видит наиболее банальную, скучную, истасканную его сторону. У него к каждому случаю уже заранее готовы слова, а на любые обстоятельства имеются готовые поступки.

Кажется, у нас получилось осуждение пошлости. Однако в этом же осуждении заключено и ее величайшее оправдание. Пошлость, втягивая человеческую жизнь в предустановленные формы, спасает личность от одной из величайших тревог — страха завтрашнего дня. Все многочисленные терзания и беспокойства, связанные с этим страхом, отступают, испаряются, исчезают вовсе в пошлом мире. Действительность становится прозрачной, как в самый ясный день, и все находится под рукой, и все окружающее любезно к тебе, и ты сам связан с миром и людьми спокойной внятной связью. Метания, неуверенность, маета, скука никогда не охватят душу того" кто вполне свыкся с пошлостью и принял заключенную в ней предустановленную гармонию. Нет более безмятежной жизни, нежели жизнь, заключенная в границы пошлого существования. Легкими штрихами, мягкими тонами вписывает пошлый человек свою жизнь в то течение дел, которое бог весть когда и кем определено. Но неизвестно кем определенное, оно всесильно и всеохватно.

Главное в последовательном утверждении пошлости — это всей душой принять мир, в котором появляешься на свет, и прожить жизнь так, чтобы никогда, ни одним бессознательным и смутным движением не выйти за его границы. Тогда вся линия времен откроется так же ясно, как предметы в собственной комнате, и увидишь ты и прошлое, и будущее свое; и тех, кого ты сменил, и тех, кто придет тебе вослед, и даже скупую слезу над собственной могилой сможешь обронить…

x x x

Пошлый человек лучше всего выражает себя неучастием в действительной драме мира, и потому — в полном неприятии ответственности за происходящее. Действие по заведенным правилам игры, в которой результат предрешен, становится апофеозом пошлости. Самый правильный человек оказывается весьма пошлым. Он никогда не отдается течению жизни, он всегда стоит рядом с бытием и смотрит на него извне. Бог весть, где он при этом находится: видимо, в том особом мире, который создает пошлость.

Из этой характеристики пошляка хорошо видно его сходство с ученым и политиком — этими столь почтенными, почти священными фигурами современной цивилизации. Каков первый принцип ученого? — отстраниться от своего объекта, не привнести в него ничего от себя, предоставить ему двигаться собственным путем и лишь фиксировать, прояснять, объяснять, ну а затем использовать это движение. Какова первейшая заповедь политика? — быть у власти, а значит поступать не так, как тебя побуждает собственная натура, соображения человеческого достоинства, справедливость, нужды людей и тому подобная суетность, но единственно исходя из задачи сохранения, умножения и укрепления власти. Разве может беспристрастный взгляд не увидеть в этих канонах поведения сходства с жизненной установкой пошлого человека?

Нет на свете ничего обширнее пошлости; нет ничего более величественного, чем она. Всякое иное душевное состояние по сравнению с ней незащищено и неуверенно в себе. От этой неуверенности каждая мысль, и всякое чувство, и любое желание стремятся утвердить себя в действительности — выйти из души в мир и стать его, мира, особым измерением.

Не то в пошлости. Она, имея источником предопределенное содержание мира, порождает предустановленную жизнь, и оттого она в высшей степени самодостаточна, ибо находится в душе в той же степени, что и в мире. Высшая гармония души и действительности заключена в пошлости, и оттого она представляет собой наиболее спокойное, неагрессивное, величественное душевное состояние. Она — качество личности, совершенно гарантированной бытием. От этой гарантированности и защищенности человеческие мысли, чувства, отношения становятся по особенному легкими и беспечными — как воздушные шарики, качающиеся на пенистой воде. В пошлом мире установленные границы абсолютны и неприступно святы, а малейшее покушение на них, даже произведенное ненамеренно и случайно, почитается величайшей непристойностью. Оттого пошлость не терпит какого-либо дерзания и даже малейшего намека на его возможность. Поистине, в пошлости человеческая душа находит желанное место упокоения. В ней спасается она от бурь и потрясений, обретая долгожданный отдых. Жизнь без печали, без суеты, без боли и тревоги обещает человеку пошлость, и мне непонятно, как в нашем смятенном мире ей можно предпочесть что-либо иное.

Однако же агрессивная среда внешнего мира не оставляет пошлость в покое. Она давит и терзает пошлое существование, вынуждая его отстаивать себя. Тогда пошлость вынуждается изменить своей спокойной благодушной природе. Подталкиваемая извне, она осознает свое противоречие с развитием мира, который движется к сомнительной будущности. Это открытие придает ей вообще несвойственную злую скрытность или агрессивность. Разъяренная, пришедшая в исступление пошлость способна уничтожить все живое, ибо мощь ее не знает пределов, истовость — безмерна, а жалость — неведома. И только ответная мощь зла, сконцентрированная в остальных человеческих пороках, способна остановить и укротить пошлость. Оттого лишь глубоко порочный человек имеет шанс состязаться с пошлостью и одержать над ней верх. Следовательно, не будь пошлости, многие человеческие пороки утратили бы почву и потеряли одно из оснований своей полезности.

Скабрезность — родная сестра пошлости. Насмеяться над тем, что человеку дорого, обнажить и выставить на всеобщее обозрение то, что для него интимно и сокровенно — так выказывает себя скабрезность. Способом ее существования является глумление над тем, что для человека свято.

Поскольку скабрезность решительный враг интимности, то, следовательно, она — наилучшее средство упрочения и пропаганды публичных форм жизни. Угнездившаяся в душе скабрезность рождает в личности тяготение к помпезным зрелищам, напыщенным речам, к изощренным фальшивым ритуалам — словом, ко всей совокупности тех нарочитых форм, в которых заявляет себя самодовольная жизнь. Скабрезность представляет собой способность получать удовольствие от того, что нормальный человек обычно считает просто неприличным. И потому в скабрезной натуре находит себе сторонника общественный и личный быт в своих наиболее отталкивающих, гадостных и… (вычеркнуто цензурой — Изд.) проявлениях. Страсть скабрезного ко всему нечистому и подгнившему кажется странной, но ведь известны, например, племена, которые предпочитают протухшее мясо свежему, видя в нем особый деликатес. Так почему явление, характерное для гастрономической области, не может проявить себя в душевной жизни?

Зараженный скабрезностью человек все хочет разоблачить, опрокинуть, разъять. Желание над всем поизгаляться наиболее сильно в нем. В его душе пульсирует злая и раздраженная нетерпимость ко всему, перед чем другие благоговеют, что свято чтут, чем искренне восхищаются и к чему испытывают нежные чувства. Откуда же происходит это превратное душевное состояние? Ответ мы найдем в моральной энтомологии.

Скабрезный человек — просто переродившееся насекомое. Он подобен таракану, который вдруг почему-то стал хозяином квартиры. Люди исчезли, и вот со всех углов, норок и щелей тащит это торжествующее членистоногое свой заветный мусор, складывает его посреди комнаты в кучу и, забравшись на нее, пузырится мыслью: "Это — весь мир, и нет в нем ничего больше, а если и есть- то оно ничтожно!"

Несчастное насекомое, всю жизнь проведшее в темных щелях, теперь получило право хозяйничать там, где прежде пряталось и прозябало. Однако осталось-то оно при своем затхлом достоянии, на то только и сподобившись, что вытащить его на свет. Скабрезный человек очень похож на него: и своей незаживающей уязвленностью, которая таится за очередным похабным выражением; и яростным тяготением к публичности, вырастающим из презрения и ненависти ко всему сокровенному. Надо думать, что мерещится ему во всякой интимности затхлая тараканья щель. Ужас этого видения охватывает скабрезного человека — и темное прошлое, кошмаром явившееся в его сознание, заставляет кричать от ненависти и страха.

x x x

Выше скабрезность описывалась как явление психологическое, зоологическое и даже немножко мистическое. Однако не это все в скабрезности главное. Основной его смысл в том, что это явление, прежде всего, и по преимуществу физиологическое.

Чувствительного читателя я прошу пропустить завершающую часть описания скабрезности. Перейдите к следующему пороку, ибо выяснение природы скабрезности принуждает меня заняться делом нечистоплотным и прибегнуть к образам дурно пахнущим.

Что такое скабрезность? — Это когда из гнилого тела источается гной. Телу от этого, видимо, становится легче. Жаль только, окружающая среда заражается. Я не нахожу ничего лучшего, как вывести скабрезность из детского увлечения собственными испражнениями. Когда-то мне привелось читать об этой особенности развития ребенка, и поскольку далекие детские времена совершенно изгладились из моей памяти, сообщение психологов произвело на меня сильное впечатление.

Итак, представьте. Ребенок вдруг обращает внимание на свои экскременты. Раньше они почему-то не интересовали его (должно быть, в силу недоразвитости). И вот в известный момент его становления окрепшее личностное начало проявляет себя в том, что начинает интересоваться этой примечательной частью мира — первым естественным продуктом творчества ребенка. Что манит дитя к своим испражнениям? — Гордость ли творца? любопытство ли к непонятной субстанции? желание ли все испытать? Не знаю. Вижу лишь, как ребенок без содрогания и брезгливости берет ручонкой свои выделения, размазывает их между пальцами, пачкает ими стену, нюхает и, может быть, даже пробует языком (последнее не удивительно, если учесть, что многие животные имеют привычку поедать свои, причем свежие, экскременты).

Повторяю, не могу точно сказать, что побуждает ребенка делать так и что впоследствии заставляет его оставить необычное занятие. Однако кажется мне, что он находит в нем странное наслаждение, обретая какое-то неясное чувство единения с окружающим миром. И подозреваю я, что скабрезные люди вырастают из тех, у кого подобные ощущения не ушли вместе с детской наивностью, а глубоко укоренились и стали свойствами их натуры. Конечно, под влиянием иных условий и жизненных требований они не могли не переменить свою форму и сделались неузнаваемы. Однако нет-нет, да и проступит в поведении и ухватках скабрезного человека первобытное наслаждение ребенка, размазывающего между пальцев говно…