Чтение онлайн

Капризный инстинктивно ужасается этой потери. Он хочет всего. Свойство, признаемся, неудобное для окружающих. Однако больше всего оно ранит своего обладателя. Мне становится не по себе, когда я думаю, через какую череду травм обречен проходить капризный человек. В каждом капризе скрыто удивительно открытое, по-детски обезоруживающее ожидание. И почти всегда оно оборачивается разочарованием. На каприз — удар. Душа капризной натуры должна быть избита, как боксерская груша. Она — жертва своей наивности, своей неудовлетворенной потребности в любви, своего безответного доверия к миру. Разве, осознав это, мы не проявим большей терпимости к прихоти нашего ближнего? Давайте хоть иногда потакать капризам друг друга. Кто знает, быть может мир от этого станет чуть добрее, а мы — немножко свободнее…

Спесивость возникает из преувеличенного мнения человека о собственных достоинствах — либо личных, либо же достоинствах того, чем он обладает. В каждом движении спесивого человека видится чувство превосходства. Каждым своим жестом, действием, выражением лица стремится такой человек унизить окружающих и доказать их полную ничтожность.

Спесивость не существует без скрытого злорадства. Обычно свойственна она особенно глупым людям, получившим свои действительные или мнимые преимущества перед другими всего менее собственными усилиями и дарованиями, а почти всегда — незаслуженно и случайно. Спесивость с особой силой проявляется в том, кто вознесен силою обстоятельств, как говорится, "из грязи в князи". Именно потому проявления спесивости столь отвратны, что выдают неуверенность превознесенного, смутно ощущаемую им несправедливость собственного положения. Из этой бессознательной тревоги, из этой невольной униженности своим высоким положением и рождается спесивое поведение.

Спесивый обычно общается молча, ибо окружающее ничтожно в его глазах и достойно только презрения. Склонность поучать развита в нем необычайно, хотя проявляется нечасто. Спесивец своим нравоучением выказывает снисходительность, душевную расположенность, благоволение. Словом, поучением спесивец одаривает, отчего оскорбляется при всяком возражении. Однако гораздо чаще он предпочитает выражать свое превосходство внушительным молчанием и гримасой на лице. Он презирает молча, и так же молча дает всем понять свою незаурядность. Всего больше он ненавидит тех, кто не обращает внимания на его замечательные качества и легкомысленно не считается с ними. Тогда спесивец дает понять "кто есть кто". Если же и это не возымеет желанного действия, тогда спесивец люто ненавидит.

Спесивого человека стоит пожалеть. Он, бедняга, никогда не остается один. Вечно вместе с ним и рядом с ним его исключительность. Он носит ее, как улитка свою ракушку. Но если ракушка все-таки дом и убежище, охраняющее своего обладателя, то исключительность предмет куда более неудобный. Представьте, если бы к Вам привязали стул, или настольную лампу, или небольшой шлифовальный станок. Представьте, и посочувствуйте спесивому человеку. Неустанно и неусыпно охраняя свое достояние, спесивец так раскаляется от вечного напряжения, что начинает шипеть, подобно раскаленной сковороде, на которую попала капля воды. Любой пустяк способен вывести спесивца из себя. Он — самое неуравновешенное существо на свете.

x x x

Спесивый человек находится в плену своего ложного представления о действительности. И потому он легко становится игрушкой в чужих руках. Тот, кто умело упрочивает в нем иллюзию превосходства над другими людьми, тот скоро становится невидимым хозяином спесивца. Поэтому мы вправе заключить, что несмотря на свой надменный вид и склонность чинить обиды, спесивая личность весьма беззащитна и уязвима. "Из спеси шубы не пошьешь", — замечает пословица.

В отличие от чванства, которое массивно и уже поэтому довольно добродушно; в отличие от надменности, которая чрезвычайно брезглива и не разменивается на мелочи; в отличие от тщеславия, которое весьма легкомысленно и редко сочетается со злостью — спесивость полна желания поглубже уязвить окружающих. Изо всех сил, к месту и не к месту пренебрегая другими, пренебрегая ими даже тогда, когда этого вовсе не хочется, когда душа жаждет человеческого участия, деланно пренебрегая людьми, когда собственная избранность уже тяготит — всем этим исступленно и утомительно выказываемым пренебрежением спесивый человек добивается уважения к себе.

Нужно ли объяснять, сколь тщетна его попытка, насколько бесплодны его усилия, как безнадежен его замысел, способный увлечь разве что маленьких спесивцев-подражателей? Мало что выдает уязвленность, неспокойствие и тайную униженность с той же очевидностью, как поведение спесивой натуры. Удел неспособного остановиться спесивца один — глухое одиночество. Так будет, если он и сохранит свое привилегированное положение. Так еще очевиднее будет, когда он — что всего вероятнее — рано или поздно вернется к своему исходному положению и окажется, как Пушкинская старуха, у своего разбитого корыта…

Коварный человек обычно весьма обаятелен и мил. Без этих качеств никакое коварство не может состояться — оно попросту не будет коварством, а сойдет за простую подлость или гадость.

Напрасно думают, будто все проявления коварства осуждаются общепринятой моралью. Возьмите, к примеру, иронию — эту элегантную, легкую форму коварства. Она не только допускается в образованном и добропорядочном обществе, но и ценился как очевидное проявление тонкости ума. Или, например, художники, все как один пытающиеся внушить нам реальность своих произведений. Хорошо, что цивилизация лишает нас простодушия, иначе жутко представить, какие общественные бедствия вызвало бы полное доверие к художественным творениям и их отожествление с действительностью. А разве, скажите, когда тот, кто прежде никогда не любил, вдруг произносит впервые "люблю", разве в его признании не заключена доля коварства?..

Вообще люди недоступны друг для друга. Чем больше открываются их души, тем явственнее видна несочетаемость их жизней. В повседневности мы привыкли думать иначе. Сходные условия существования делают наши действия похожими, и потому мы считаем, что всему есть общее основание и что все в сущности едино. Коварный человек восстает против этой пошлой истины, резким движением выворачивая мир наизнанку и приучая нас уважать своеобразие каждого. Не способствует ли этим коварство рассеиванию вреднейшей и бесплодной иллюзии всеобщего подобия, не обостряет ли оно вкус к познанию мира и готовность воспринять самые неожиданные его проявления? Несомненно, так.

Коварный человек призван оставлять нас в вечном заблуждении. О его чувствах, мотивах, действительном смысле поступков никогда нельзя утверждать наверняка. Стоит лишь в чем-нибудь увериться, как тут же коварная натура представит совершенно иной лик. Удивительная тяга к превращениям таится в коварстве! Развившееся, зрелое, талантливое, это чувство может вызвать то же восхищение, что и художественная одаренность, принося своему обладателю высшее наслаждение творца.

Вдохновленность, утонченность, изящество коварства выгодно отличают его от лицемерия и вероломства. Лицемер носит искусную маску, и даже если она — его главное создание — прирастет к лицу, он все же чувствует, где кончается личина и начинается его естество. Без способности этого важнейшего различения лицемерие теряет и свой смысл, и самое имя.

Вероломный точно так же хорошо представляет себе действительное положение дел; он уверяет — не веря, призывает — отступившись, внушает — посмеиваясь. То, что вероломный представляет прочным, на самом деле зыбко и неверно — и это хорошо известно вероломному человеку.

Напротив, коварной натуре претит совершать действия над чем-то, оставаясь вне стихии собственных поступков. Коварный погружается сам в ту зыбкую реальность, которую создает. В этом положении он равен всем тем, кто становится его жертвой. В отличие от лицемера и человека вероломного, коварный сам разделяет с другими ту двусмысленную, иллюзорную, неверную реальность, которую всеми силами творит. Именно поэтому я вижу в нем вдохновенную поэтическую натуру, которую увлекают восхитительные образы, и она отдается им с большей пылкостью, чем течению реальной жизни.

Наверное, коварному человеку слишком скучно в обычном, размеренном существовании. На его вкус оно слишком пресно и невыразительно. Желая придать течению жизни динамизм, непредсказуемость, остроту и напряженность, личность становится на путь коварства. К чему приведет этот путь — неизвестно и самому коварному человеку; он не столько таит свое естество, сколько попросту его не имеет. Для коварства нет ничего подлинного, действительного, незыблемого. Во всем устоявшемся оно видит лишь повод к перемене, а во всем безусловном — шанс утонченной провокации.