Чтение онлайн

апрель

«Раздавите гадину», – так знаменитый французский писатель Вольтер обычно заканчивал письма к друзьям, подразумевая под «гадиной» католическую церковь. Что ж, случилась во Франции революция, католическая церковь сильно потеснилась, уступив место революционному культу Чистого Разума. И никак нельзя сказать, чтоб французы зажили при таком положении дел умнее и благодатнее. Или другой пример: много веков спустя общественный трибун Валерия Новодворская слова не может вымолвить, чтоб не пригвоздить к позорному столбу ненавистных «коммуняк». Они тем временем давно не рулят, и посмотришь внимательно на эту небольшую группу пожилых людей предынфарктного возраста, которые что-то там себе наваривают насчет пропитания в бурях времени – и тоже уже непонятно, что было так волноваться-то.

Во все времена были беспокойные люди, пытавшиеся выявить, отловить и прихлопнуть «гадину», мешающую людям жить светло и радостно. Но такое впечатление, что «гадина» куда изворотливее и хитрее! Вильнув хвостом, она преспокойно надевает новую личину, и гневные обличения знай свистят себе мимо.

В наши дни на роль «гадины» довольно много претендентов. Одни считают, что это терроризм, другие – что глобализм, третьи уверенно числят «гадиной» пропагандистскую машину общества потребления, чьи методы работы и схемы обольщения получили общее название – «гламур». Так ли это?

К явлению гламура наша страна была отлично подготовлена десятилетиями унизительного дефицита во всех сферах потребления. Как писал Сергей Довлатов, «раздобыв югославский полиэтиленовый мешочек, женщина надолго избавлялась от тяжелых комплексов. С пачкой жевательной резинки можно было явиться на именины. Способность доставать заграничные вещи приравнивалась к ясновидению и медиумизму…»

Дефицит вел к удивительной житейской изворотливости и прогрессу интеллекта. Попробуйте, к примеру, только взглянуть на выкройки из журнала «Бурда моден» двадцатилетней давности – и вы зарыдаете горькими слезами, ибо постичь это нагромождение путаных цветных линий и трехзначных цифр немыслимо. А люди шили и носили! Брови выщипывали рейсфедером (это чертежный инструмент) – и преотлично выходило. Гигиена была на чудовищно низком уровне (и была таковой у всех, за исключением десятка тысяч гордых советских гомосексуалистов-интеллектуалов, которые своей безукоризненной чистотой протестовали против 121-й статьи)…

И вот, значит, к нам приходит заграничный волшебник Гламур со своими сундуками, набитыми товарами и услугами, и расстилает прекрасные глянцевые поляны. И наш человек преображается в массовом порядке, и его уже почти не отличить по внешности (ах, если бы не эта вечная хмурь в глазах!) от его европейского или американского собрата. И если бы Гламур ограничился улучшением внешнего вида нашего человека, привив ему вкус к гигиене и разумному выбору хороших и красивых вещей, то он бы заслужил почетное звание доброго волшебника.

Однако правила жизни – вот что стал диктовать тот, кто притворился для начала добрым волшебником. Как вести себя, что читать, как строить отношения, к чему стремиться. И эти правила ничуть не менее круты, чем моральный кодекс строителя коммунизма.

Да и вообще – между гламуром и коммунизмом есть нечто общее. Гламур, как и коммунизм – это вековая мечта человечества, только при коммунизме денег не должно было быть ни у кого, а при гламуре деньги должны быть у всех (иные варианты жизни не рассматриваются). В коммунистическом лозунге «от каждого по способностям, каждому по потребностям» гламур отсекает первую часть, и его лозунг – «каждому по потребностям». Коммунизм – это утопия, мираж, который жил только за счет коммунистической пропаганды, и гламур – это мираж, живущий только в иллюзионном мире гламурной пропаганды.

Никакого гламура как реальности нет – как нет и не было никакого коммунизма. Есть смертные, тленные, в основном больные и, как правило, несчастные люди. Подавляющее большинство из них некрасиво. Они мечтают о другом мире, где они были бы красивыми, вечно цветущими и бессмертными. Гламур создает иллюзию существования такого мира, но не бескорыстно, а для навязывания потребителю товаров и услуг. Отсюда идет тотальная, удушающая безвкусица гламура и его врожденная, мертвенная пошлость. Гламур выдирает из жизни самые явные, бросающиеся в глаза, вопиющие признаки и свойства красоты, да еще их преувеличивает и выпячивает. Без всяких усилий наш глаз отличит простую фотографию красивой женщины от фотографии гламурной. Простая фотография будет решать простые человеческие задачи – показать красоту красивой женщины, настроение и мастерство фотографа, состояние времени года и дня жизни. В гламурной фотографии всегда есть агрессия, вызов, особая, чрезмерная эффектность, точно это не просто так фотография, а козырь в неведомой игре, удар, наступление, выигранная битва. Красота красивой женщины будет доведена до предела, до отвращения, до тошноты – короче, отгламурена.

Но именно это нужно огромному количеству людей, в основном – женщин. Именно женщины выделяют и поглощают гламур как особую субстанцию. Гипертрофия гламура в жизни – это гипертрофия женского присутствия в мире.

Можно и так сказать: у гламура, как положено, два родителя – черт и женщина. Гламур – осуществленная чертом мечта женщин о благополучном мире, о мире тотального эгоизма, где о страданиях приличествует читать воскресным вечером в «Караване историй». Гламурный путь спасения связан с главным – с красотой, женственностью и любовью. Не с их сущностью, а с их формами. Гламур можно было бы назвать демоническим двойником красоты…

Но если вы, раскусив вражескую сущность гламура, пожелаете схватить и раздавить «гадину» – можете не сомневаться: она улизнет в другое место. Иначе получится, что мы умнее Вольтера, а этого никак не может быть!

май

Пустота, как математический икс, может иметь разное значение: и чистого листа, где вот-вот нарисуют новое, свежее будущее – и могильной ямы, куда вот-вот опустят драгоценное прошлое.

Вот – выбрался свободный денек. Иду гулять по городу знакомыми путями. Четыре года прошло с торжеств по случаю 300-летия Санкт-Петербурга. Скоропалительный ремонт исторического центра тогда многих тревожил, казался неосновательным: однако дома не падали, и многие привычные вещи находились на привычных местах.

Теперь же повсюду – пустоты, пустоты, пустоты. Бедное сердце то и дело вздрагивает: Крюков канал – нет квартала! Литейный – нет дома! Угол Невского и Восстания – нет квартала!

Конечно, скоро пустоты будут заполнены – всюду кипит работа, леса, известка, кирпич, тросы, все скрипит, шумит, грохочет… В лихорадке строительства валятся краны, мимолетом придавливая отдельных жителей во имя общего светлого будущего. Ведь в России будущее – обязательно светлое, а прошлое – обязательно темное: видимо, что-то кардинальное происходит с русским временем в момент прохождения через этап настоящего.

При этом русская историческая материя явно сменила фактуру. Как-то все иначе проходит, без экстрима. Вроде бы в 90-х годах не было ни революции, ни гражданской войны – а общественный строй сменился на противоположный, и человеческие потери при этом были огромны. А в Петербурге не было войны, никто город не бомбил – а что ж это он стал выглядеть, точно после бомбежки, что же это в мирное время у нас падают крепкие, столетиями простоявшие дома?

В одной книге нам дан хороший совет – «по делам их узнаете их». Если в результате чьей-то деятельности падают и разрушаются дома – значит, война все-таки ведется. Но кто враг, где он? Все мило улыбаются во все зубы, как кашалоты, и клянутся в вечной любви и преданности городу. Все, что ни делается – все обложено заверениями в самом скором наступлении светлого будущего. Во имя его застраиваются скверы и садики, и городу вот-вот станет нечем дышать; сносятся детские и спортивные площадки; захватываются куски территорий, прилегающих к школам (и на них вырастают домища); закрываются магазины с многолетней историей… Только что прошлась по Ординарной улице – а былой футбольной площадки нет, от детской площадки отхвачена половина, забор, пыль, иноплеменная речь строителей. Что же это за будущее такое, ради которого срубаются деревья и уничтожаются дома? Ради какого образа грядущего производятся такие опустошения в повседневном быту, в нашей общей петербургской-ленинградской памяти?