Чтение онлайн

– О юноши, ваши сердца пылают напрасной храбростью! Вы готовы идти на битву бок о бок с тем, кто уже решился на всё, но исход известен вам заранее! Боги, чьей волей стояла наша держава, покинули свои алтари и храмы и оставили нас! Что ж, если так, пусть мы погибнем в бою, но будем защищать пылающий город! Для побеждённых есть одно спасение – не думать о спасении!

Я зажёг их сердца яростью, и словно стая хищных волков, гонимых неутолимым голодом, пока щенки ждут их в своих норах, мы двинулись вперёд по тёмным улицам прямо в центр Трои – навстречу верной гибели, сквозь лес вражеских копий. Кто сможет рассказать об ужасах той ночи? Найдётся ли у смертного достаточно слёз, чтобы оплакать страдания тевкров? Древний град рушился на наших глазах. По улицам, в домах и в дверях храмов лежали груды бездыханных тел – вперемежку побеждённых и победителей. Всюду мы видели смерть, ужас и скорбь – мир не видел ещё подобной кровавой резни!

Первым, кого мы встретили, был Андрогей со своим отрядом. Обознавшись, он принял нас за своих соратников и обратился к нам с приветственными словами:

– Торопитесь, друзья! Пока вы медлите в праздности, пылающий Пергам разносят без вас! Трою уже грабят, а вы только сейчас спускаетесь с кораблей!

Так он сказал, но не услышал в ответ ни радостных криков, ни ободряющих речей – и тогда он понял, что стоит, окружённый врагами. Он тотчас отпрянул в изумлении, будто тот, кто в колючем терновнике нечаянно потревожил змею и бежит прочь при виде свирепого гада, поднявшего свою раздувающуюся шею. Обуянный страхом, Андрогей стал отступать, но мы шли на него сомкнутыми рядами, и Фортуна была на нашей стороне: мы смяли врага и напоили свои клинки горячей кровью. Тогда, ободрённый мимолётным успехом, воспрял духом Кореб и сказал нам:

– Друзья, сама Фортуна указывает нам путь к спасению, последуем же за ней! Обменяем наши щиты на щиты поверженных врагов и приладим к нашим доспехам данайские знаки! В битве с врагом хитрость нужна так же, как и храбрость. Недруг сам даёт нам оружие против него!

Сказав это, он надел косматый шлем поверженного Андрогея, взял его щит и аргосский клинок. То же сделали Рифей, Димант и другие юноши. И пусть боги не благоволили нам, но мы рыскали по тёмным улицам в поисках врагов, смешивались с их толпами, и многих данайцев в ту ночь мы отправили в мрачную обитель Орка. Враг в постыдном смятении бежал от нас – кто стремился обратно к кораблям, на безопасный берег, а кто спешил снова укрыться в деревянной утробе исполинского коня.

Но что значат доблесть и отвага, если против тебя сами боги!

Вдруг мы увидели, как из храма Минервы греки тащат Кассандру, царскую дочь. Глаза её в мольбе были подняты к небу, руки связаны, и на плечи падали распущенные волосы. Кореб не мог вынести этого зрелища – разъярившись, он бросился на верную погибель прямо в гущу врагов. Сомкнутым строем двинулись мы вслед за ним. Тогда греки с высокой крыши храма стали осыпать нас копьями, и началась страшная бойня: сражённые копьями, один за другим падали на землю и тевкры, и данайцы, ведь на нас были их доспехи и шлемы. На крики сбежалось ещё больше врагов. Спеша защитить добычу, отбить обратно царскую дочь, примчались Агамемнон, Менелай и Аякс, ведущий за собой грозное войско долопов. Так, когда начинают спорить друг с другом встречные ветры, Нот с Зефиром и Эвр, что гонит коней Зари, начинается буря, и стонут леса, и старец Нерей своим трезубцем до глубин вспенивает морские волны. Даже те греки, которых в непроглядной тьме нам удалось перед тем разогнать и рассеять по городу, ободрённые, снова сбегались со всех сторон, но наши подложные щиты и доспехи более не могли их обмануть, они узнавали нас по выговору.

Враг задавил нас числом. Первым, прямо у подножия алтаря копьеносной богини, сражённый рукой Пенелея, пал Кореб. Пал и Рифей, что слыл справедливейшим из тевкров – увы, боги не были к нему справедливы! Пали Гипанид и Димант – их в неразберихе битвы поразили свои же, троянцы. Панфа, жреца, не спасли ни его благочестие, ни священные повязки Аполлона.

Слушай же, царица! Пламя, в котором погибла Троя, и пепел её пожарища да будут мне свидетелями – я не бежал от данайских копий, не искал спасения от грозной участи и готов был пасть вместе с другими, но рок не судил мне погибели, готовя мне иную участь. Вместе с престарелым Ифитом и Пелием, который истекал от раны, нанесённой Улиссом, мы вырвались из кольца врагов и устремились к дому Приама, куда влекли нас новые крики и шум битвы.

У царского чертога шёл такой бой, будто больше нигде уже не осталось греков и все они, никем более не сдерживаемые, стеклись сюда. Одни рвались в двери, прикрывая головы щитами, другие по приставным лестницам взбирались всё выше, уже хватаясь руками за кровлю. Защитники рушили на них сверху черепицу, в последний свой час надеясь хоть таким оружием защититься от неминуемой смерти. Кто вырывал со своих мест тяжёлые золочёные балки и катил их на головы врага, а кто стоял, обнаживши мечи, в дверях, готовясь принять последний бой. Мы воспряли духом и поспешили к царским чертогам, чтобы влиться в ряды защитников.

Позади дворца был потайной ход, который вёл через все покои Приама. По нему когда-то Андромаха, несчастная мать, любила ходить в одиночестве, когда на руках носила к деду младенца Астианакта. Я проник во дворец через этот ход и взбежал на крышу, откуда тевкры метали вниз копья, не причинявшие врагу никакого вреда. С краю дворца была пристроена башня, поднимавшаяся до звёзд, – с неё мы когда-то обозревали всю Трою, наблюдали за данайскими кораблями и за их лагерем на берегу. Мы обступили эту башню, железными орудиями расшатали её основание и с грохотом обрушили на вражеский строй, похоронив под обломками множество греков, но те подступали всё новыми и новыми колоннами, щитами защищаясь от града камней и копий.

Внизу, на пороге царского дворца, ярился Пирр, сын Ахилла, Неоптолем – ещё одно его имя. Доспех его ярко сверкал медью в свете пожара. Так весной, напитавшись ядовитыми травами, выползает из-под земли, где держали её холода, змейка, когда она сбросила старую кожу и блестит новой, и изгибает скользкую спину, и поднимает голову к жаркому солнцу, и в пасти её дрожит раздвоенное жало. Рядом с ним бились великан Перифант, и Автомедонт, возница Ахилла, и с ними всё громадное войско, которое привёл с собой со Скироса Пирр. Все они, обступив дворец, метали на крышу зажжённые факелы и рвались в двери.

Сам Пирр громадным топором рубил обитые медью доски и прорубил дверь насквозь – будто раскрытой пастью зияла прореха, и сквозь неё греки уже видели внутренние покои, палаты наших древних царей, а в них – людей с оружием, стоявших в обороне.

Дворец полнился смятением и горестными криками, по гулким чертогам разносились женские вопли. Объятые ужасом, бродили по комнатам матери и жёны, своими руками держа двери и покрывая их поцелуями. Но натиском и яростью Пирр был подобен своему отцу – любые запоры и стражи были бессильны перед ним. Когда ворота дворца снесли тараном и дверь упала, сорвавшись с шипов, ничто более не могло удержать данайцев – они вломились внутрь, раскидав защитников, и разлились по дворцу, словно вода. В бешеном пенном потоке волн, бурным натиском прорвавшем плотину и заливающем луга и нивы, уносящем скот прочь вместе со стойлами, было бы меньше силы. Я сам видел разъярённого Пирра и обоих Атридов, видел Гекубу в окружении ста дочерей и невесток, и старика Приама, когда он своей кровью заливал алтарь со священным огнём. Полсотни брачных покоев, что были надеждой на обильное потомство, двери, украшенные трофейными щитами и варварским золотом, – всё было разрушено, и лишь то немногое, что пощадило всепожирающее пламя, досталось данайцам.

Но ты, о царица, спросишь о Приаме, какова была его участь? Видя, что в его разрушенный город входит враг, что врата царских палат взломаны и что его собственный дворец занимают данайцы, старец, давно уже отвыкший от битв, облачил своё бессильное тело в доспехи, взял дрожащими руками меч и в поисках смерти устремился к вражьим полчищам.

Во внутреннем дворе дворца, в самом его сердце, под открытым небом стоял большой алтарь, и над ним рос старый густой лавр, укрывая своей тенью и алтарь, и пенатов. Там в тщетной надежде спастись жались друг к другу и обнимали статуи богов Гекуба с дочерьми – будто белые голубки, трепещущие при приближении чёрной бури. Увидев мужа в доспехе, который был бы уместен лишь на юноше, Гекуба сказала:

– Бедный Приам, что за фантазия заставила тебя взять оружие? Куда идёшь ты? Нет, такое подкрепление не спасёт нас, и не таких воинов требует время! Даже если бы здесь был мой Гектор!.. Иди же сюда, и либо этот жертвенник защитит нас своей святостью, либо мы погибнем вместе!

Сказав так, Гекуба привлекла к себе старца и усадила его рядом с собой.

И случилось так, что в ту же минуту, ускользнув от резни, учинённой Пирром, во дворе появился Приамов сын Полит. Раненый, он летел между вражеских копий по колоннадам, по опустевшим залам, а за ним, разъярённый уже пролитой кровью, нёсся Пирр, и казалось, вот-вот или схватит его, или настигнет копьём. Полит же, истекая кровью, добежал до отца с матерью, упал перед ними наземь и испустил дух у них на глазах. Тогда Приам, хотя смерть уже занесла над ним свою руку, поднялся и в гневе так обратился к Пирру: