Чтение онлайн

— Вы взяли с собой пальто, — сказала она слабым голосом и, подняв на него глаза, постаралась разглядеть в нем человека, которого представляла себе, читая его последние письма; она немного позабыла его лицо.

— Сейчас жарко, а утром, в Нуазике, я боялся, что пойдет дождь, — сказал Альбер.

Он бросил свое пальто на обочину дороги.

— Милая! Какая же ты красивая в этом белом платье!

Он взял руки Берты и поцеловал сначала одну, потом другую, притягивая ее к себе: лица их сблизились, и они смотрели друг на друга, тихонько посмеиваясь.

— А ты загорела… Тебе это идет.

— Пойдем к морю, — торопливо проговорила Берта, в то время как Альбер держал ее руку. — Мне хотелось бы показать тебе берег, где я гуляю каждый вечер, только я боюсь встретить кого-нибудь из Берше. Поэтому пройдем вот там, к тальмирскому пляжу.

Летняя, особенно густая с одной стороны дороги пыль покрывала кустарники. За сжатыми и уже пожухлыми от солнца полями время от времени возникала дрожащая синь моря.

Они подошли к лесу. Чтобы не идти по тропинке, они углубились в заросли высоких папоротников, так крепко держась за руки, так дружно шагая, что чаща ни на миг не разделяла их.

— Мы можем остановиться здесь, — сказал Альбер.

— Давай пройдем еще немного, — ответила Берта смущенно.

Они прошли вдоль виноградника, потом вдоль соснового лесочка.

— Все, я останавливаюсь, — сказал Альбер, хватая ее руки и сжимая их судорожным движением.

Она отвернулась в сторону, словно испугавшись безмолвия их поцелуев, и пошла дальше.

Они вышли к морю. Они стояли на высоком скалистом, обдуваемом горячим ветром мысе, и у них под ногами простиралась длинная полоса побережья, покрытая нежно-белым с легкой розовинкой песком. Океан простирался у берега неподвижной пеленой с едва заметной границей между водным пространством и светлым песком.

Они спустились к пляжу. Берта схватила Альбера за руку и побежала, увлекая его за собой, на высокую дюну. Они преодолели другие песчаные холмики, плотные, поросшие пучками чертополоха, бессмертника, усеянные высохшими, на вид словно обгорелыми обломками деревьев. В маленьких белых ложбинках не слышно было ни моря, ни ветра; легкие наполнялись дремотной теплотой укромного места, каким-то сладким, похожим на запах солнца ароматом.

Потом они оказались в сосновом леске. Берта остановилась. Она больше не знала, куда идти. Она села, словно устав от бесполезного бега, словно признавая свое поражение, плененная наконец той силой, от которой хотела убежать и которая окружила ее теперь необъятным безлюдьем. Она закрыла глаза, и Альбер склонился над ней.

Когда Берта вернулась в Париж, Кастанье путешествовал по Италии, и она уже не могла встречаться с Альбером в квартире его друга, как в прошлом году. Они встречались ненадолго в машине, в каком-нибудь саду.

Она вырывалась, еще вся трепещущая, из этих поспешных яростных объятий, но острое воспоминание о них сохранялось у нее надолго. Вдали от Альбера она оставалась во власти страстных мечтаний, не в силах избавиться от мыслей о его ласках. Ей хотелось снова увидеть его. Она испытывала потребность говорить с ним; но когда они встречались, она молчала, изнемогая от бесконечных поцелуев, и уходила от него еще более встревоженная и обеспокоенная.

Ночью, мучаясь бессонницей, она ворочалась в постели, ища прохлады; потом вставала, ходила босиком по паркету, по совету мадам Видар, выпивала стакан воды, шла посидеть в столовой и возвращалась в свою постель, когда начинала замерзать.

— Что? Что такое? — вскрикнула однажды ночью мадам Дегуи, разбуженная зажженным светом.

— Это я, — ответила Берта, — я хотела взять твоей апельсиновой воды.

— Ты не спишь? — спросила мадам Дегуи, приподнявшись на локте; глаза ее блуждали спросонья, седые редкие волосы прилипли к голове. — Постой, иди ложись. Я тебе сейчас принесу.

В нижней юбке, в шали, накинутой на плечи, мадам Дегуи вошла в комнату Берты, помешивая ложечкой в стакане сладкую воду.

— Надо спать, моя миленькая, — сказала она, поправляя постель, когда Берта кончила пить. — Надо спать. Ты слишком много думаешь, забиваешь себе голову, я это прекрасно вижу.

Берта слушала ее с удивлением: неужели мать что-нибудь знает? У нее был такой вид, словно она понимала. Никогда еще Берта не слышала от нее ничего подобного. Она произносила какие-то деликатные, тонкие слова, полные глубокой правды, будто бы относящиеся и к любви, и к дочери, и к ней самой, словно потрясение от неожиданного пробуждения вдруг оживило ее оцепеневший ум и такие воспоминания, которых, казалось бы, и быть у нее не могло. Она говорила очень нежно и настолько неопределенно, что Берта из боязни выдать себя не осмеливалась ее перебивать, позволяя этому доброму голосу успокаивать себя: она закрыла глаза, как убаюканный ребенок, и заснула спокойным и невинным сном.

Однажды, выходя утром из конторы Малаваля, Альбер встретил госпожу Катрфаж.

— Я заходила в аптеку за лекарством для Кастанье, — сказала она, вытаскивая из своей муфты какой-то пакетик. — Это удивительное средство для горла.

— Так Кастанье, значит, в Париже?

— Как, а вы что, не знали? Он уже неделю как вернулся с ужасной ангиной. Сейчас ему лучше. Я его видела вчера. Бедного парня нельзя не пожалеть, совсем один остался, с одними только слугами.

— Я, пожалуй, зайду к нему, — сказал Альбер, надевая шляпу. — Хотите, я отнесу ему ваше лекарство?

— Нет! Я хочу отнести его сама. Это лекарство — секрет Меркантона. Вы могли бы его просто убить.

«Подозрительная заботливость!» — подумал Альбер, садясь в трамвай, идущий в сторону бульвара Фландрен. Хотя, конечно, Кастанье зять завидный. Она уже давно его обхаживает. А почему бы и в самом деле ему не жениться на Одетте?

— Ну что, дружище, приболел? — спросил Альбер, входя в комнату Кастанье.

— Ангина, — ответил тот потухшим, хриплым голосом.

Он приподнялся на постели, чтобы поздороваться с Альбером.

— Не раскрывайся, — сказал Альбер, усаживаясь. — Тебе надо было бы меня предупредить. Я смотрю, питья тут у тебя хватает. Это превосходно. Как можно больше пить. Ты вызывал Натта?

— Нет, — тихо ответил Кастанье, касаясь ворота своей ночной рубашки. — Он слишком далеко живет. Я лечусь у Меркантона. Мне бы нужно было начать лечение пораньше, но я торопился вернуться домой.

— Не надо разговаривать. Я лучше пойду.

— Останься, — сказал Кастанье немного погромче. — Мне уже лучше. Послезавтра я встану.

— Ты торопился вернуться, зачем такая спешка?

— Просто хотелось возвратиться домой. Когда я путешествую, то, едва приехав в один город, я все время думаю о следующем. Я пробыл пять дней в Палермо, три дня в Неаполе и два — в Риме. Здесь мне по крайней мере никуда не надо ехать.

— Ну, здесь ты тоже живешь как в гостинице. Знаешь, о чем я подумал, когда шел к тебе? Тебе следует жениться.