Чтение онлайн

– Если я - не лучший вариант человека, то ты - не лучший вариант матери, черт возьми!

Его мать ведьма, тиранша. Она мучит его своими придирками и опекой. Она хочет ему сказать, что ради такого, как он, не стоило затевать всю эту государственную кашу. Она, дескать, только ради него правит страной и мается, только ради него поддерживает порядок в разваливающемся, осыпающемся государстве, ради того, чтоб он, когда вырастет, мог получить страну более-менее в целости и повести ее к цветению. Она же приносит себя в жертву истории, ради форсирования промежутка шатания и развала – лицемерка.

Там, где она - лидер, она еще человек, там, где - мать, никто. И если он в чем-то виноват, так только за нее, что она такая, какая есть.

Удрученный покидает Аталарих покои. Проходит мимо стражи, но солдат не оказывает ему знаков внимания.

Аталариху в другое время было бы все равно, но теперь нет. Он вызывает караульного офицера и высказывает ему свое недовольство; вздорно, по-мальчишески, даже в глаза не смотрит.

Офицер презирает щенка и слушает, лишь бы отделаться: «Ладно, мол, понял, а ты дуй давай, важная птица». Здесь не Марсово поле, где всех равняет меч, искусство им владеть, а царский дворец, а Аталарих как-никак царь, официальный малолетний царь государства готов.

Отношения матери и сына никуда не годятся. Были бы мать и сын, а то король и королева.

Свою глубоко личную, генетическую неприязнь и несовместимость они переносят на политику.

Пять лет тому назад она выпорола его, заперев у себя в спальне. В этой самой спальне, откуда он только что вышел, никто не видел, присутствовали два человека: наказуемый и наказывающий, порола за плохие познания в области философии. Порка велась розгами, розгами по заднему месту, короля наказывали банальным способом и не менее жестоко, чем любого из малолетних подданных этого самого короля.

Хрясь по ягодицам, вжик по заднему месту, еще раз - вжик! Ах, хорошо!

– Мама-а-а!

Вжик еще разик, вжик, вжик, вжик - еще три разика.

– Будешь Цацерона читать?

– Буду, мама.

– «О дружбе» - вжик, - «О старости» - вжик, - «Об обязанностях».

– Буду, мама, буду.

– Хорошо. Выучишь - расскажешь.

Никто не видел, но все узнали. Потный, красный, растрепанный, выскочил он из дверей, вырвался и выскочил, в слезах, штаны спущены. Так и влетел на какое-то представительство без штанов.

Что? Король наказан, короля били, кто посмел?

– Мама бьет меня, я не выучил Цицерона, и она бьет меня!

– Тьфу, что за черт, какого такого Цицерона, знать не знаю я никаких таких цицеронов - тьфу!

– А был такой философ-доходяга, поговорить сильно любил,- встревает в разговор один из готских воротил.

– Мы их со всеми их цицеронами разбили,- вторит ему другой.

Их возмущение беспредельно: король, их король наказан. Густой, грозной, возмущенной, гаркающей толпой идут они в спальню к Амалазунте. Ее правлению пора давать отбой. Она со света сживет мальчишку, чтоб завладеть престолом и править; девка, баба! Мальчик для нее повод повелевать, она уже не при нем, она уже сама по себе, давно не считается ни с кем, даже с мальчиком.

Мальчик уже причесанный и в штанишках, такой вынутый из лужи мокрый воробушек, упирается, идти не хочет против матери, хочет остаться тут, но они ведут его с собой, беленькое, махонькое, свое, трепещущее знамя. Они выскажут ей все, вот сейчас - дверь откроется.

– Стой, куда?
– на пороге солдат. Солдат не пускает, его пытаются оттеснить, но он выхватывает меч и бьется, его убивают, но поднимается шум, свара. Кого-то из готов ранят, и он ревет, как медведь на цепи.

У следующих дверей уже с десяток солдат с офицером. Сюда сбегается весь караул дворца, мечи обнажены.

– Заговор!

– Какой там заговор, пришли поговорить.

– Пришли поговорить, а солдат убит.

– Да что солдат, когда тут такое: наследника порют!

Офицер скрывается в дверях и долго выясняет.

– Ладно, пусть они заходят. Нет, я сама выйду к ним, обеспечьте безопасность.

– Пять шагов назад, оружие сдать.

Они нехотя пятятся, но мечи сдать отказываются:

– Ничего не сделаем, клянемся Теодорихом, поговорить пришли.

Амалазумта вышла. Платье-колокол с пояском, разрез по бедру, широкие недлинные рукава, золото, браслеты-змеи. Хороша, но кого охмурять? Этих малограмотных старперов, которые ломают из себя великих политиков, в то время как во всю свою жизнь только и умели, что с варварским воплем бросаться на врага, лучше их вооруженного, лучше их обученного, и каким-то чудом, не без помощи фанатизма, его побеждать - все искусство.

Та политика ковалась в бою, единственный ум - храбрость, единственное достоинство - преданность. Они выделились при Теодорихе, в эпоху, которая больше всего на свете нуждалась в острых клинках, а когда клинки уже давно вложены в ножны и на глазах у всех торжествует дело мира, они остаются у кормила, погромыхивая былыми авторитетами.

– Ну, я вас слушаю.

Вперед выходит старший, самый авторитетный. Речь не красна, но каждое слово звучит обдуманно.

– Я говорю, как могу, с болью в сердце, государыня.

– Мне не надо вашей боли, сердце - глупо, - не удерживается она от замечания.
– Я лучше вас знаю, что надо мальчику, я лучше вас чувствую его сердце, я - мать ему.

Конечно, конечно, никто не отрицает, но наряду с тем, что она мать, они, государственные мужи, пришли просить у нее свою долю - право на опеку. Мальчик давно нуждается в мужском воспитании. Пусть она прививает ему свои идеи, а они будут прививать ему свои. Пусть, в конце концов, он сам выберет. И почему так необходимо заставлять его изучать Цицерона? Сам великий Теодорих никогда не упоминал этого имени и завоевал императорскую власть без всяких наук. Это ли не аргумент в их пользу!

Хорошо, она подумает.

– Я подумаю, - говорит она, - и вам будет сообщено о моем решении.

У них хватает твердости возражать. Никаких уступок, сегодня они уступят, завтра их, или кое-кого из них - на кол.

– Нет, государыня. Мы пришли к тебе с готовым решением, изволь нам дать сейчас свое.

Свара, оказывается, только начинается. Они торгуются по пяти пунктам. Мальчик воспитывается в Риме, а не в Равенне, учится военному искусству, пока в необременительных для него количествах. Больше спорта, бега, игр. Необходима смена окружения. Убрать тех трех мудрецов, которые к нему приставлены. Не в жрецы же его готовят, а в государственные мужи. Или, может, они ошибаются - в жрецы?

А все-таки нет. Ну, тогда самой логикой вещей, которую они не учили, но в которой, увы, понимают больше, чем иные ученые, потому что постигли ее собственным опытом и дырявой шкурой, а не в классе за книжечкой, мальчик нуждается в обществе равных ему, обществе сверстников. А философией, раз ей так хочется, заниматься он будет, будет. Весь комплекс намеченных ею программ - пусть сама следит, посещения школы - все остается. Ликвидируются лишь мудрецы, вменяется новое окружение, спорт и военка. И их ненавязчивый контроль. Ну как?