Чтение онлайн

Он также велел Максимину остаться, чтобы он мог передать с ним ответ императору относительно написанного, и принял дары. Передав их и вернувшись в свой шатер, мы обсудили все сказанное с глазу на глаз. Бигила выразил удивление, что Аттила теперь грубо бранит его, хотя, когда он участвовал в прежнем посольстве, тот казался спокойным и добрым по отношению к нему. Я высказал опасение, что кто-то из варваров, пировавших с нами в Сардике, настроил Аттилу против него, сообщив, как он назвал императора римлян богом, а Аттилу человеком. Максимин посчитал это объяснение вероятным, поскольку на самом деле не являлся участником заговора, устроенного евнухом против варвара. Однако Бигила сомневался и, как мне показалось, недоумевал, почему Аттила набросился на него. Как он сказал нам позже, он не думал, что Аттиле сообщили о произошедшем в Сардике или о подробностях заговора, поскольку никто из толпы не осмеливался заговорить с ним из-за обуявшего всех страха, а Эдекон должен был сохранить мир из-за своих клятв и сомнительности дела, чтобы его как участника этих планов не посчитали сочувствующим им и не предали смертной казни.

Пока мы пребывали в великих сомнениях, пришел Эдекон и отвел Бигилу в сторону от нас, притворяясь, будто и вправду участвует в заговоре. Он велел, чтобы принесли золото для тех, кто вместе с ним будет участвовать в этом деле, и ушел. Когда я стал подробно допытываться, что Эдекон сказал ему, он постарался обмануть меня – будучи сам обманут – и, скрывая истинную причину, ответил, будто Эдекон сообщил ему, что Аттила гневается на него из-за беглецов, ибо ему было нужно или получить их всех, или чтобы к нему прибыли послы из самой высшей знати.

Пока мы обсуждали это, несколько людей из свиты Аттилы пришли и сказали Бигиле и нам, чтобы мы не покупали римских пленников, варваров-рабов, лошадей или чего-нибудь еще, кроме необходимых для пропитания продуктов, пока разногласия между римлянами и варварами не будут разрешены.

Варвар проделал это так ловко, что Бигилу легко можно было поймать на деле, направленном против него,  – ведь ему было бы трудно назвать причину, по которой он привез золото,  – также он (Аттила) воспользовался ответом, который должен был дать послам, как предлогом, чтобы мы могли дождаться Онегесия и он получил дары от императора, которые мы желали передать.

Так случилось, что Онегесий со старшим сыном Аттилы был послан к акатирам [64] . Это гуннское племя подчинилось Аттиле по следующей причине. Этот народ имел множество вождей согласно племенам и родам, и император Феодосий отправил им дары, чтобы с его поддержкой они отказались от союза с Аттилой и заключили союз с римлянами. Однако человек, привезший дары, раздал их разным царям, не сообразуясь с их положением. В результате Куридах, старший по власти, получил дары вторым и, будучи обойденным и лишившись своих почестей, призвал Аттилу против своих соправителей. Аттила без промедления выслал войско, истребив одних и подчинив других, и пригласил Куридаха разделить с ним плоды победы. Однако тот, подозревая заговор, ответил: «Человеку трудно явиться пред ликом бога; ведь если невозможно смотреть прямо на солнечный диск, то как же можно без страданий смотреть на величайшего из богов?» Так что Куридах остался на собственных землях и сохранил власть, тогда как остальная часть акатиров покорилась Аттиле. Желая поставить царем этого народа своего старшего сына [65] , Аттила послал к ним с этой целью Онегесия. Поэтому, как было сказано, он вынудил нас ждать, пока Бигила и Эсла отправились в римские земли под предлогом возврата беглецов, но на самом деле, чтобы Бигила мог привезти для Эдекона золото.

Когда Бигила пустился в путь, мы ждали после его отъезда один день, а на следующий отправились с Аттилой в северные области страны. Какое-то время мы ехали с варваром, а затем свернули на другую дорогу, нам велели сделать это скифы, бывшие нашими провожатыми, поскольку Аттила собирался приехать в какую-то деревню, где хотел жениться на дочери Эскама [66] . У него было много жен, но он согласно скифскому обычаю взял еще и эту женщину. Отсюда мы отправились по ровной дороге, идущей по равнине, и пересекли судоходные реки, из которых самыми большими после Дуная были Дрекон, так называемый Тигас и Тифезас. Нас переправили через них на таких же лодках, сделанных из единого ствола дерева, какие используют жители на берегах этих рек. Другие реки мы пересекли на плотах, которые варвары везли на повозках, чтобы использовать в затопленных местах.

В деревнях нам щедро приносили продовольствие, просо вместо пшеницы и «мед» – как он называется на местном языке – вместо вина. Сопровождающим нас слугам тоже приносили просо и давали изготовленный из ячменя напиток, который варвары называют «камон». Окончив свое долгое путешествие вечером, мы устроили привал у озера с чистой водой, откуда ее берут жители ближайшей деревни. Вдруг поднялся ветер, и началась буря с громом, частыми вспышками молний и проливным дождем; она не только повалила наш шатер, но и покатила наши пожитки в воды озера. Напуганные царившей в воздухе стихией и всем, что случилось, мы покинули это место и в темноте под дождем отделились друг от друга, ибо каждый избрал ту дорогу, которую считал для себя легкой. Добравшись до хижин деревни – ибо мы вернулись к ней, все разными путями,  – мы встретились в одном месте и с криками стали разыскивать необходимые вещи. На шум выскочили скифы и зажгли тростник, который они используют для разведения огня; принеся свет, они спросили, отчего мы так кричим. Бывшие с нами варвары ответили, что мы испугались бури, и потому скифы пригласили нас в свои хижины и, запалив множество тростников, предоставили нам приют.

В этой деревне правила женщина – одна из жен Бледы,  – она прислала нам еду и красивых женщин для отдыха. Таков скифский обычай оказания почтения [67] , но мы, когда кушанья были выложены, проявили к женщинам доброту и отказались от общения с ними. Мы остались в хижинах до утра, а затем обратились к поиску своих пожитков. Мы нашли все: некоторые на том же месте, где нам случилось остановиться, другие на берегу озера, а третьи в воде. Тот день мы провели в деревне, суша свои вещи, ибо гроза прекратилась и светило солнце. Позаботившись о лошадях и других вьючных животных, мы отправились к принцессе, поприветствовали ее и передали ей подарки, три серебряные чаши для питья, красные кожи, перец из Индии, плоды пальмы и другие лакомства – дары, которые варвары ценят, поскольку те попадают к ним нечасто. Мы поблагодарили ее за доброту и гостеприимство.

Через семь дней пути мы остановились в какой-то деревне, наши скифские провожатые велели нам сделать это, поскольку Аттила собирался ехать той же дорогой, и нам надлежало следовать позади него. Там мы встретили несколько западных римлян, которые также прибыли к Аттиле в качестве послов. Среди них были Ромул, человек, удостоенный звания комита, Промот, управлявший провинцией Норик, и Роман, командующий войсками в звании дукса . Вместе с ними были Констанций, которого Аэций послал к Аттиле в качестве секретаря, и Татул, отец спутника Эдекона Ореста; эти люди совершали путешествие не с посольскими обязанностями, а из дружбы с остальными: Констанций благодаря своему прежнему знакомству с этими людьми в Италиях, а Татул из-за родства. Его сын Орест женился на дочери Ромула, который был родом из Патавиона – города в Норике.

Они предприняли посольство, дабы укротить гнев Аттилы, желавшего, чтобы ему выдали Сильвана, управляющего банком Армия [68] в Риме, так как тот получил от Констанция несколько золотых чаш. Этот Констанций родом из западных галатов или галлов, был послан к Аттиле и Бледе в качестве секретаря, так же как и Констанций после него. Когда скифы осаждали Сирмий в Паннонии [69] , он получил эти чаши от епископа города с уговором, что выкупит его, если случится так, что город захватят, а он уцелеет, или же спасет тех горожан, что будут уведены в плен, если его убьют. Однако после покорения города Констанций не позаботился о выполнении этого договора и, приехав по какому-то делу в Рим, получил золото от Сильвана, отдав ему чаши с тем условием, что в течение установленного времени либо выплатит деньги, данные под проценты, и получит свой залог обратно, либо Сильван распорядится им по своему усмотрению. Однако позднее Аттила и Бледа, заподозрив Констанция в предательстве, распяли его.

Спустя какое-то время, когда Аттиле стало известно о чашах, он захотел, чтобы Сильвана выдали ему как человека, укравшего его собственность. Поэтому от Аэция и императора западных римлян были отправлены послы, дабы передать, что Сильван, будучи заимодавцем Констанция, получил чаши в качестве залога, а не как украденные вещи, и обменял их на деньги, отдав священникам, а не обычным людям [70] , ибо людям негоже использовать для обычного питья чаши, посвященные богу. Если же эта праведная причина или благоговение перед божеством не удержат Аттилу от требования чаш, то они обещали прислать вместо них золото, но отказались выдать Сильвана, ибо они не выдадут человека, не совершившего ничего дурного. Такова была причина их посольства, и они следовали за Аттилой на небольшом расстоянии, чтобы варвар мог дать им ответ и отправить их обратно.

Совершая такое же путешествие, мы ждали его, чтобы пропустить вперед, а затем вместе со всеми двинуться следом. Мы пересекли какие-то реки и пришли в очень большую деревню, где жилище Аттилы, говорят, лучше, чем в других местах [71] . Оно было построено из плотно пригнанных, тщательно отесанных бревен и досок и окружено деревянным забором, задуманным не для безопасности, а для красоты. Рядом с жилищем царя выделялся дом Онегесия, также окруженный деревянным забором, но не украшенный башнями, как дом Аттилы. Недалеко от ограды располагались большие бани, которые Онегесий, уступающий в своей власти у скифов лишь Аттиле, построил, получив камень из земель Паннонии. У варваров, живущих в тех местах, нет ни камня, ни дерева, и они используют привезенное дерево. Строитель бань, захваченный в плен в Сирмии, думал, что в качестве награды за свою искусную работу получит свободу. Однако он был разочарован и попал в рабстве у скифов в еще большую беду, ибо Онегесий сделал его банщиком, и тот был вынужден прислуживать ему и его домочадцам, когда они мылись.