Чтение онлайн

Когда Аттила въезжал в деревню, его вышли встречать девушки, шедшие перед ним рядами под тонкими белыми льняными покрывалами, такими длинными, что под каждым из них, по обе стороны поддерживаемым руками женщин, следовали семь или больше девушек. Таких рядов женщин под льняными покрывалами было много, и они пели скифские песни. Когда Аттила приблизился к дому Онегесия (ибо дорога ко дворцу вела мимо него), вышла жена Онегесия с толпой слуг, часть которых несла лакомства, а часть вино (это у скифов знак величайшего почтения), они приветствовали его и просили вкусить пищу, принесенную ему с дружеским радушием. Чтобы порадовать жену своего близкого друга, Аттила, сидя на лошади, ел, а прислуживавшие ему варвары высоко подняли серебряное блюдо. Попробовав поднесенного ему вина, он проследовал во дворец, который был выше остальных домов и располагался на возвышении.

Мы остановились в доме Онегесия, поскольку он сам пригласил нас, ибо уже вернулся вместе с сыном Аттилы [72] . Там мы пообедали, нас принимали его жена и главные члены его семьи; сам он по возвращении сразу отправился на встречу с Аттилой, чтобы рассказать ему об итогах дела, ради которого был послан, и о несчастном случае, произошедшем с сыном Аттилы (последний поскользнулся и сломал правую руку), так что у него не было времени обедать с нами. После обеда мы покинули дом Онегесия и разбили свои шатры близ дома Аттилы, чтобы Максимин, когда ему придется пойти к Аттиле или встретиться с другими мужами его двора для беседы, не был отделен от них большим расстоянием.

Мы переночевали в месте, избранном для жилья. Когда начался день, Максимин послал меня к Онегесию, чтобы вручить тому дары, которые он давал лично и которые прислал император, и узнать, где и когда тот желает с ним поговорить. Придя со слугами, несшими эти дары, я терпеливо ждал, так как двери были заперты, пока кто-нибудь не выйдет и не объявит о нашем прибытии.

Пока я ждал и прогуливался у ограды дома, ко мне подошел человек в скифской одежде, которого я принял за местного жителя. Однако он приветствовал меня на эллинском языке, сказав «здравствуй» (хере), и я удивился, что скиф говорит по-эллински. Будучи смесью разных народов, в дополнение к собственному варварскому языку те, кто ведет дела с римлянами, изучают язык гуннов или готов и даже латинов, но на эллинском языке им нелегко говорить, кроме тех, кто был уведен пленниками из Фракии и с морского побережья Иллирика. Однако их легко узнать при встрече как людей, которых постигло несчастье, по изорванной одежде и нечесаным волосам. Этот же человек походил на хорошо одетого скифа, живущего в роскоши и остриженного в кружок [73] .

Поприветствовав его в свою очередь, я спросил, кто он, откуда пришел в эту варварскую землю и (почему) принял скифский образ жизни. Он же в ответ задал вопрос, почему я так хочу узнать это. Я сказал, что причиной моего любопытства является его греческий язык. Тогда, рассмеявшись, он сообщил, что происходит из греков; приехав по торговым делам в Виминаций, город в Мезии на реке Дунае, и прожив там долгое время, он женился на очень богатой женщине. Однако когда город перешел к варварам [74] , у него отняли все имущество; из-за принадлежавшего ему богатства его при дележе добычи выбрал Онегесий – ибо скифская знать выбирала после Аттилы пленников из числа зажиточных людей, поскольку продавала их за большие деньги. Он храбро сражался в последующих битвах с римлянами и народом акатиров и, отдав, согласно обычаю скифов, своему хозяину-варвару то, что сам добыл на войне, получил свободу. Он женился на варварской женщине и имеет детей, делит трапезу с Онегесием и ведет ныне лучшую жизнь, чем прежде.

Он сказал, что мужчины у скифов после войны привыкли жить спокойно, каждый доволен тем, что у него есть, вовсе не вызывая или вызывая очень мало неприятностей и сам не тревожимый. Однако у римлян война легко ломает людей, прежде всего потому, что они возлагают надежды о безопасности на других, поскольку из-за своих тиранов людям не позволено использовать оружие. Для тех же, кто использует его, опаснее трусость военачальников, которые не могут выдержать ведения войны. К тому же в мирное время события еще печальнее, чем бедствия войны, из-за очень больших налогов и притеснений, испытываемых от рук дурных людей, ведь законы не распространяются на всех. Если нарушитель закона – богач, он едва ли поплатится за свое преступление; если же он беден и не знает, как вести дела, то понесет наказание согласно закону – если только не уйдет из жизни раньше, чем закончится его суд, ибо такие судебные дела тянутся долго и на них тратится много денег. Возможно, самое тяжкое во всем – получать за плату то, что полагается по закону. Никто не начнет суда против дурного человека, пока не даст денег судье и его помощникам.

Когда он изложил эти и многие другие доводы, я в ответ спокойно сказал, что он должен выслушать и мои речи. Потом я заметил, что основатели римских порядков были мудрыми и благородными мужами, желавшими, чтобы дела не велись случайно. Они назначили одних быть охранителями законов, а других уделять внимание оружию и исполнять воинскую службу; им не поставили иной задачи, кроме как быть готовыми к битве и отправляться на войну уверенно, как на привычное занятие, поскольку страх заранее исчезает благодаря тренировкам. Третьим, занятым земледелием и заботой о земле, было назначено содержать и себя, и тех, кто воюет за них, путем собирания налога продуктами для войска [75] . Об обиженных они поручили заботиться иным: людям, которые поддержат утверждения не способных по слабости своей природы защитить свои права, и судьям, помогающим предписаниям закона. Нет недостатка и в заботе о тех, кто приходит к судьям,  – среди этих людей некоторые пекутся о том, чтобы тот, кто добился решения судей, получил требуемое, а того, кто виновен в нарушении, не заставляли платить сверх определенного судьями. Если бы тех, кто заботится о таких вещах, не было, то повод для нового суда возникал бы из прежнего; выигравший тяжбу вел бы себя со своим противником жестоко, а получивший неблагоприятное решение упорствовал бы в своем незаконном мнении. К тому же для таких людей назначена определенная сумма денег, которую платят спорящие стороны, подобная той, что земледельцы платят солдатам. Разве не справедливо, вопросил я, содержать того, кто приходит тебе на помощь, и вознаграждать его за доброту? Точно так же пропитание лошади представляет выгоду для всадника, забота о скоте – для пастуха, о собаках – для охотника и о прочих созданиях – для людей, держащих их для собственной защиты и помощи. Когда люди платят за отправление правосудия и проигрывают тяжбу, то пусть приписывают эту неприятность собственной несправедливости и ничему иному.

Что касается слишком большой продолжительности тяжб, то пускай так и будет, ведь это происходит благодаря заботе о справедливости, чтобы судьи не нарушили аккуратности, действуя поспешно. Лучше, когда они, рассуждая, оканчивают тяжбу поздно, чем когда в спешке не только вредят людям, но и оскорбляют Бога, основателя справедливости. Законы устроены для всех – даже император повинуется им,  – и неправда (как было сказано в его обвинении), что богачи безнаказанно нападают на бедняков, разве только кто-то на самом деле избежит наказания, укрывшись от разбирательства. Это избавление существует не только для богатых, любой бедняк может также обрести его, ибо хотя они и виновны, но не получают возмездия из-за отсутствия доказательств, однако это случается у всех народов, а не только у римлян. Что касается полученной им свободы, то я сказал этому человеку, что он должен благодарить судьбу, а не хозяина, который повел его на войну. И действительно, он мог по неопытности погибнуть от рук врага или, сбежав, подвергнуться наказанию своего господина. Римляне даже со слугами обращаются лучше. Они являют им отношение отцов или наставников, так что слуги, удерживаемые от дурных наклонностей, добиваются того, что считается для них лучшим, а хозяева наказывают их за грехи так же, как наказывают собственных детей. Их запрещено предавать смерти, как у скифов. Также есть много способов даровать свободу, которую они даруют легко, и не только при жизни, но и находясь при смерти и распоряжаясь своим имуществом как хотят. И как бы человек при смерти ни решил поступить со своей собственностью – это становится законом.

Мой собеседник заплакал и сказал, что законы прекрасны, а римское устроительство справедливо, но правители разрушают его, не заботясь о нем, подобно своим предшественникам [76] . Пока мы обсуждали подобные предметы, появился кто-то из слуг и открыл ворота ограды. Я подбежал и спросил, что делает Онегесий, ибо я хотел бы передать ему кое-что от посла, прибывшего от римлян. Тот ответил, что я встречусь с ним, если подожду немного, так как он собирается выходить.

И действительно, прошло немного времени, и я увидел, как он выходит. Приблизившись, я сказал, что римский посол приветствует его и я пришел с дарами от него, а также что у меня есть золото, присланное императором. Я спросил, когда и где он желает поговорить с Максимином, так как последний стремится встретиться. Он приказал своим слугам принять золото и дары и велел мне доложить Максимину, что придет к нему тотчас же. Вернувшись, я объявил, что Онегесий близко. И тут он зашел в наш шатер.

Обращаясь к Максимину, он поблагодарил его и императора и спросил, что Максимин желал сказать, раз позвал его. Римлянин ответил, что пришло время, когда Онегесий обретет большой почет среди людей, если поедет к императору и, используя свой ум, разрешит противоречия и установит согласие между римлянами и гуннами. Он сказал, что [от этого] будет польза не только обоим народам, но что он сам также получит множество выгод для своего семейства, поскольку и он, и его дети всегда будут друзьями императора и его народа.

Онегесий спросил: «Какие же поступки доставят удовольствие императору и как можно уладить для него разногласия?» Максимин ответил, что, приехав на римскую территорию, он заслужит благодарность императора и уладит разногласия путем тщательного изучения их причин и устранения их согласно условиям мира. Тот сообщил, что передаст императору и его министрам, чего желает Аттила. «Или,  – спросил он,  – римляне считают, что тронут меня просьбами настолько, что я предам своего господина, пренебрегу своим воспитанием у скифов, своими женами и детьми и не посчитаю рабство у Аттилы лучшим, чем богатство у римлян?» Он добавил, что ему выгоднее, оставшись в своей стране, усмирять дух своего господина относительно причин, по которым тот гневается на римлян, чем, перейдя к ним, подвергнуться проклятию за то, что сделал противное тому, что кажется Аттиле лучшим.