Чтение онлайн

В конце концов, нужно было писать альбом. Альбом не писался: один замысел сменялся другим, еще более громоздким и расплывчатым; то хотелось просто писать песню простую про то, как Он и Она… в этом жестоком мире… и все такое… то в голову приходил мюзикл, то альбом чисто инструменталки, то с голым вокалом, без опоры в виде стихов… А время шло. Разговоры о соринской гениальности как максимум и его своеобычности как минимум поутихли.

Маэстро Григорьев, к которому я подошел с идеей журнально восславить строптивца, с энтузиазмом отозвался: я – всегда пожалуйста, пусть сделает что-нибудь и – пожалте на наши страницы! Я вот что думаю, друзья-господа-товарищи: Сорин растерялся, его идеи были больше, чем он, во много раз, они подавили его, лишили возможности дышать, и как их реализовать, он не знал.

Это и убило его. Это, а не наркотики, не какая иная гадость. Осознание того, что претворение в жизнь фантазий всегда натыкается на циклопическое препятствие в виде реальной жизни.

Я спрашивал его, почему он не звонит Матвиенко, почему бы не признать, что дело швах, не попросить помощи, позабыв старые распри? Но Игорь был из таких, о которых говорят: пушкой не прошибешь.

Реальная жизнь убила его. Задавила. Она, реальная жизнь, казалась ему чудовищно неадекватной его представлениям об идеале.

На одном полюсе – единственное прибежище в виде иллюзий, на другом – суета, для участия в которой нужно было слезть с пьедестала.

Рефлексия ужесточалась в геометрической прогрессии. Сорин на полном серьезе стал говорить о «полете к звездам» и последующей реинкарнации – когда он будет уже другим, «чистым и светлым, сильным человеком».

В первый день осени Сорин уступил одному из своих приступов, вероятно, наиболее болезненному, – приступу тоски от ножниц между своим миром и миром данным – и шагнул.

Я не хочу, не могу и не буду осуждать его за этот шаг. Его сделал человек, который хотел чего-то большего, чем просто жизнь.

Р.S. Игорь, позавчера я был на юге, уже осень, но неглубокая, тепло, ночью не спалось, я вышел на балкон и до первых петухов слушал, как шелестят волны, и как птицы, которых не видно, кричат. Я скучаю по тебе. Прощай.

Почему-то невыносимо грустно думать, что я больше нигде, кроме как во сне, не увижу лица Игоря Сорина; и никогда. И дело даже не в том, что он сейчас был бы в самой силе, фонтанировал бы, призывая Музу-Капризулю его обслужить, при этом нисколько не паникуя; ему – харизма такая! – по силам было бы – такое я наблюдал – одним своим присутствием влиять на ситуацию, несмотря на свое очень специфическое отношение к публичности.

В этом парне не было ничего от самодовольного упыря, и остаточный запас его мифа еще достаточно велик.

Он был человеком именно что Искусства, живым, но неспособным к связности, а только к вспышкам; музыка была его кровным делом, и до такой степени, что он напоминал, говоря о Ней, андрогинного, пронзительноглазого человечка, после общения с которым ты обречен был какое-то время пребывать в прострации.

Общение с ним было как игра самозабвенно запрокинувшегося саксофониста, упивающегося чистотой звука.

Мое дело сторона, но мне кажется, недостаточность конгениального общения, как сердечная, подкосила Игорька.

Я предъявляю претензии за то, что Его нет, не Ему, а себе, претендующему на духовное содержание и не смогшему Сорина разобрать, дезертировавшему с территории его сложного мира.

Ему невозможно было вынести то, что его не любят.

Как любому из нас.

Но ему – особенно.

Потому что он и был – Особенным.

К нашему ТВ (читайте колонки достопочтенного Лысенко) следует относиться чуть-чуть юмористически, чуть-чуть саркастически, чуть-чуть неприязненно. (Что касается меня, такое отношение вообще неотделимо от моей ментальности.)

Наше ТВ показывает таких веселых людей невеликой полусвятости! Наше ТВ обслуживает какую-то свою, не общую, цивилизацию, дышащую неистовой любовью к себе самой.

Я после долгого перерыва (живу теперича на два дома, второй киевский), так получилось, напоролся на музыкалку «Субботний вечер на РТР». Прежде истошно смешную, теперь истошно омерзительную, мнимо звездную, даром что в тот вечер, когда мне не свезло, в программе выступала-таки одна грозная звезда – Иосиф Кобзон.

Если рассматривать такие программы, как выставку достижений пронародного эстрадного хозяйства, то нет большего воплощения дикости, натужного драйва и безвкусицы, подкрепленной неуместными амбициями слабосильных людей, называющих себя артистами.

Конферанс. Басков – Федорова – «Новые русские бабки». Вполне себе Кутаисский Дом Офицеров. Особенно когда НБ беседует со специально гостями, он как будто нарочно изображает имбецила (в этот раз была Крачковская): «Как живете?», «Планы?», «Осознаете важность присутствия здесь?». То-то осчастливил. И обязательное: «Я встретил вас…» – куда НБ без пения! – и дежурный букет.

«Как хороши, как свежи…» в исполнении ведущих подводки: «на сцене очаровательный(ая), непревзойденный(ая), потрясающий(ая) имярек».

Я в пионерских лагерях был оригинальнее, а было это четыреста лет тому.

Примерно тогда, когда я впервые увидел Валерия Леонтьева, у которого всегда было четыре вагона таланта и ни единой тележки хорошего вкуса и не единого намека на тонкое чувство стиля.

То же можно сказать обо всех участниках передачи. О молодящемся Ренате Ибрагимове, который, женившись на молоденькой, никак не поделит с уязвленной первой благоверной недвижимость и баблос.

Павлиашвили, который начинал дерзко и вдохновенно, а теперь перепел «Любовь, счастливую, как сон» и превратил женский гимн в акт выпрашивания прощения у зазнобы за ночь в сауне со жрицами третьего ряда.

Помятая «Дискотека Авария», при полном визуальном несоответствии взявшаяся вдруг играть в декадентов.

При Киркорове, привычно играющем в сверхчеловека с золотым сердцем.

Тот же «Голубой огонек» из моего детства.

Только голубизны прибавилось, а огонек потух.

Новая народная Артистка России.

Я всегда почитал Ирину Аллегрову особенной дамой и специальной певицей. Зная при этом, что ее любят и в Челябинске, на окраине, и на Рублевке.