Чтение онлайн

А слово «оттепель» всегда имело исключительно первородный смысл, за каким-то чертом и его испоганили покемоны, борцы, б**дь, за права человека, на х**, дирижеры пустотной какофонии, хор кастратов!

Дёрни стакан хванчвары и заткнись! Не изрыгай мутные прогнозы, оставь при себе свои думы про социальное расслоение, про ужас понедельника; устрой себе веселое растление под Наташу Ветлицкую.

Не рассуждай, как Андрей Плахов, о монтажных склейках; просто смотри кино! Хорошее кино, которое Отарик подскажет, который плохого, окоштаренного оптикой, не подскажет.

В нулевые я дышал воздухом, в котором не было места мести, хотя несколько чмырей пытались, тщились испоганить мне жизнь.

Умерли Насыров, Леня Нерушенко и талантливая, но малоизвестная журналистка Алена Снежинская.

Стало ясно, что гэбэшники с рожами мелкотравчатых ворюг и мздоимцев переживут нас (ну, не меня, скорее Вас).

На одном полюсе – гарантированная буханка хлеба, на другом – кризис гуманизма, сопряженный с ненавистью ко всему белому свету из-за потерянных иллюзий и отобранных возможностей.

Я и рад бы сказать, что научился в нулевые не попадать в поле зрения папарацци, научился летать ниже их радаров, но правда в том, что я и сам папарацци. Кентавр.

По многим деяниям и, если говорить о себе любимом, статьям, можно (человеку стороннему) предположить, что они инициированы героическим злоупотреблением производными лизергиновой кислоты.

Америку я лично догнать никогда и не пытался. И вам не надо. А то Довлатов от этого кошмара в гробу перевернется. Уж лучше в небесный Иерусалим: прихватим с собой «Блестящих» и вылечимся от безнадежности.

Выясним краеугольное: человек сам наполняет свое пространство; словом «модернизация» можно сбить с панталыку только сопляков.

То есть «я жил хорошо, но неправильно» – это не про меня.

Я жил весело, но и грустно. Я жил весело, грустно, но не надменно. Временами даже глупо.

Я нули полюбил, они – меня (после нескольких подзатыльников).

По крайности, я вижу свой духовный, эмоциональный и интеллектуальный путь.

Я же, наоборот, стал пытаться противиться эрозии. Страх, что я стану свиньей – как переломный момент. Что касается «Голландской болезни»: у меня перед глазами пример покойного [продюсера Юрия] Айзеншписа. Не знаю, повезло ли с судьбой моей, мой жребий нелепый, я не писатель Проханов, я всегда доволен тем, что вокруг меня, но не доволен собой – мне повезло, б**дь, с людьми. Так вот, Айзеншпис вставал в шесть утра. В шоу-бизнесе, если устал, иди в группу «ПМ» или в советники Павловского, по степени самоунижения это одно и то же. И на таких людях, как Айзеншпис, цена на нефть никак не сказалась, он считал, что, будучи закаленным в боях за фарцовку, которая интерпретировалась советским правосудием как идеологическое преступление, и 20 лет проведя за колючей проволокой, он сообщает людям от Сташевского до Билана (последний проект): трудолюбие рано или поздно перекроет все изъяны и провалы, принесет результат.

Из этой же породы людей начавший сейчас делать политическую карьеру Иван Демидов. Я никогда не видел этих людей бездействующими, жировавшими; я видел людей, которые каждое утро думали, как выстроить день. И мне в этом смысле повезло, если бы я был богемной отрыжкой из породы людей, которые теперь наполняют [московский клуб] Soho, я не разговаривал бы с тобой, меня бы похоронили, как Мурата [Насырова], Игоря Сорина, не дождавшихся момента, когда труд принесет результат. В общем, я не заметил, чтобы в шоубизе было как у Путина.

Нефть когда-нибудь кончится и придется работать и как-то жить. Никто ведь сейчас не скажет, что Гришковец плохой писатель, но он очень плохой писатель, а уж поющий с «Бигудями» – он хуже, чем Гоша Куценко.

В первой книге я описал, как почти умирал от кокаина. На самом деле наркотики появились в эстрадной тусовке еще в 1990-е. Я первый раз попробовал в легендарном клубе «Титаник» на стадионе «Юных пионеров». Как всякому экзальтированному человеку, мне это понравилось, но я не знал про губительные последствия. Введение кокаина в ежедневный рацион потребления чреват исчерпанностью защитной реакции организма и требованием чего-то более сильного, потому что наступает атрофия восприятия. Каждый день на завтрак, обед и ужин. То есть в какой-то момент кокаин становится «как зубы почистить». Переход с кокаина на шприц случился не у многих, конечно. Но кокаин – часто прелюдия, потому что – узнав одно, хочешь попробовать, какие эмоции подарит другое. Многие, наверное, видели в фильме про пианиста Рэя Чарльза, где он говорит про героин: это лучше, чем секс.

Сам удивляюсь, как выжил я и многие известные люди, у которых были в то время похожие увлечения. По сравнению со мной роллинги – дети. Но те, кто перешел на героин – это слабость, я бы сказал таким людям: ты трус и ничтожество, именно поэтому я не пошел на похороны Мурата Насырова. Это трусость, а не подвиг – оставить детей без отца.

Шлюха и гомосексуалист имеют гораздо больше шансов стать звездой, нежели нормальный артист. И ничего в этом смысле не меняется. Если сосешь х**, у тебя больше шансов, если п**да твоя открыта для всех продюсеров, то шансов, понятно, больше. Эрос Рамазотти не пробился бы в русском шоу-бизнесе – он натурал. Есть только одна история, которая выбивается из общего ряда – это Дима Билан.

Только если у тебя есть защитник, стена, продюсер, как, например, Игорь Матвиенко, который прикрывает тебя от невзгод, если нет, тебе пи**ец – либо соси, либо папа принесет денег. И тут меняются только цены в сторону стабильного роста.

Могу сказать, что соотношения одних к другим – пидаров к отарикам – где-то 70 на 30. Я – в явном меньшинстве.

«Тату», лесбиянки, оказавшиеся в итоге гетеросексуальными и чадолюбивыми. Их продюсер Иван Шаповалов, который безупречно угадывал ситуацию, он психиатр по образованию и псих сам. Сумеречное состояние неотделимо от гениальности, он играет в это. Он понял, что в этой пуританской по-прежнему стране, если пойти даже немного наискосок, ты уже революционер. Назвать его героем, учитывая, что он нуждается в лечении, я не могу, но при этом он понял в людях главное – им надо дать немного запретного.

Абсолютно все копируется, от нежно любимой мною Рудковской до Билана, ничего нет своего. Пожалуй, единственное исключение – это Алла Пугачева. Феномен, памятник величайшей эпохи, когда возводили на пьедестал не по блату. Она подлинная, настоящая во всем гневе, в отрицании. И никакие они с Галкиным не муж и жена, я убежден, это нонсенс. Я не могу себе этого представить, как не могу представить поцелуй между Пригожиным и Валерией.

Дело деликатнейшего рода, вот какого: надо бы попросить у наших девочек прощения.

Тут и трезвая самоненависть, и нравственный стержень.

Мое будущее, хоть и ослепительное, но сжимается, это чувствуется, а я беспокоюсь, сказал ли я про наших девочек главные слова?

Я влюбчивый, частая влюбленность – эдем мой и проклятие мое; девочки лишают нас свободы, и я люблю эту несвободу, я с ними, с которыми мне незаслуженно везло, собираю пребольшой пазл – из вздохов, поцелуев, объятий, воплей, стонов, извинений, горячечных слов, и, простите, из жалких слов тоже собираю.

В какой-то момент мой внутренний Бродский вкрапливает: «Ты забыла деревню, затерянную в болотах…», но я себе впасть в хандру не позволю.

Невозможно вынести то, что тебя не любят. Невозможно вынести то, что тебе не отвечают взаимностью. Мы слишком рациональны для наших девушек, нет даже минимального увлечения трансцендентностью, веры в чудеса великой святости, боимся быть умиляющимися, бежим от патоки, боимся пережить озарение.

Его и не переживешь, если всерьез полагать прагматизм немалой частью доблести, а трусость подругой совести.

Ухаживания всегда сопровождаются вопросами: «Надолго ли?» и «Моя ли?». Что определяется только глазами и улыбкой.

У наших барышень тонкое чувство стиля. Потому что они тонкие, чувствительные, стильные, нами, однако, из-за густопсового эгоизма не замечаемые.

Дамы всегда дирижируют, всегда преподнесут стакан холодной воды, всегда сентиментальны, всегда уповают на чудодейственную силу абсурда, сочетают в себе интерес к трансцендентным проблемам с умением дать в глаз, если что не так.

Они – крутящаяся воронка, и ты летишь в нее, в ней тебе и ужасно, и тепло, и легко, и зябко.

Они, кроме того, что учащенное сердцебиение, они дарованы нам для согласия с человеческой долей, без них нам не дышать этим воздухом, в котором растворен свинец.

Они скрашивают нам повседневность, напоминают про небо не в лужах, а над башкой, занятой не космосом, но забитой евродолларом.

Оберегают от кризисов, гуманно спуская нам грехи, учат ладить с белым светом, без ненависти и джиу-джитсу. Врачуют классическими взглядом и улыбкой, даже манерностью, внезапностью; они – наши оазисы чистоты и ясности.