Чтение онлайн

И, знамо дело, прыснув.

Я (люблю с детьми временами поумничать) говорю Ей, что люди суть участники террариума, а человеческий террариум страшен.

Она говорит: Я знаю.

Вот откуда? По тушинской школе, по тушинской подростковой школе?

Ее по части резонерства не обыграть, она перерезонерствует даже Диму Быкова, и не говорите мне про хромосомный набор!

Огневая у меня Барышня Дарья. Нажмет на курок раньше профстрелка, но ее трассирующие пули – ядовитые штуки. (Я, например, жертва гиперграфии; загляните в словари.)

Конец февраля прячется в снега, как собеседник в собственные мысли; у моей дочери Д. проблема в школе, BIG Проблема, и она – та еще Раневская! – изображает запертую в узнице разъедаемого безумием сознания, подопытную киску: среда заела, школа умерщвляет мысль.

Можно, конечно, обозвать ее сопливой задавакой, но как такое возможно с Принцессой?

Меня трясет при мысли о ее будущности, я немощен становлюсь, продержусь еще лет пятьдесят, не более, где гарантия, что в нужный момент мне не откажет мой темперамент макаки?

Дашка заливается и говорит, что сама меня оборонит от любой гадости.

«Чистейшей прелести чистейший образец».

НИКОГДА НЕ ПРОСИТ У МЕНЯ ДЕНЕГ.

Перечитайте еще раз это предложение.

Я не знаю, как к этому относиться.

Я ведь много раз был таким отцом, что сам жалел, что не сдох ребенком, а мои дети пишут (Дашка каждый день): Люблю!

За такую дочь, как Даша (это касается всех моих детей) многие родители – да все! – продали бы однозначаще! – если не душу, то почку.

Ну не в ладах она с химией, ну и? Она в ладах с другой Химией, которая с большой буквы, которая рождает душевный подъем и устраняет обманчивое представление, что в жизни есть что-то невозможное. Вокруг нее такая «густота бытия» (по Ахматовой), что за нее надо быть готовой заплатить any moment, как ежедень плачу я, о чем ее упреждаю.

…Но ведь 15! Но ведь Д. старшая из семи моих (вот вам квартет кутаисско-расейских спецназовцев, вот вам трое шарлиз теронов), и не беря без малого двухлетнего франта, общаясь со старшими его братьями-сестрами, я ощущаю себя кромешно безнадежным мастодонтом! У них, стервецов, иронию вызывает даже моя неискоренимая любовь к страдательным причастиям: этот писатель мною чтим, мои дети, моя Дашка мною обожаема.

Я им: словарь должен быть выспренний.

Они мне: когда как. Я, ярясь, тут же употребляю другой словарь, только что апеллируя к книжному.

Дашка много думает. Я называю это гимнастикой ума, и я не уверен, что это всегда лучший вид спорта.

Она хочет быть Актрисой, героиней жгучих мелодрам. Мелодрама – это хорошо, Актриса – это плохо, актриса – это губительница карманов и сердец, без сердца и денег. (Если ты не Мерил Стрип.)

Дашка смеется: это, де, эсхатологический взгляд.

Она права.

Я просто ее очень люблю, мелодраматическую Дашку мою.

Данил, Даня, Данька – взрослый: ему два вот-вот, он магистр света, адепт чистого добра, белый маг с просыпающимся в шесть утра, в полдень, в три пополудню и в десять вечера (приведенный фафик условный) инстинктом терминатора; русско-грузинский атомный песик, который мечет молнии, коли не уступишь сосиску.

Такие важные в его извращенно-оголтелом демократическом понимании вещи, как возможность носиться, с улюлюканьем круша все окрест, требуют от меня, первой пучеглазой жертвы торнадо, ангельского смирения. Чтобы вменить ему статейку за бесчинства, у вас должны быть: доказательная база, красные глаза и рык (я пас, не умею). Но когда он стоит перед вами, немысленно красивый, с румяными щеками, толстопопый, в загвазданной майке, волосы дыбом и заливается, – невозможно представить себе, чтобы вы не забыли причинно-следственную связь, обусловившую его вызов на ковер.

А в конце этюда, затеянного как педагогический, он все равно кажет вам язычок, и я не знаю никого, кого бы эта лиходейская демонстрация оставила бы равнодушным. Для двухлетнего левиафана, сына грузинского гастарбайтера, спасшего российскую демократию, Данька удивительно крепок и традиционно тонкочувствителен, генетически горласт, хромосомно подхалимист.

С чувством юмора у него все в порядке. Я смотрю Вуди Аллена и, когда его фильмы доходят до саморекламы про изумительную технику в постели, хохочу; Данька хохочет со мной вместе, но надо мной, парадируя. Его улыбка – как лампочку вкрутили, а про ухмылку, которой он неизбежно научится, он еще ничего не знает. Самая грандиозная его философская проблема – разгадать, почему лиса в лесу не в чести, почему папа улыбается, когда пишет, почему холодильник всегда закрыт – вот на таком уровне озадачивает его мировоззрение.

Мой Данька – чистокровный комик, но если не выспится – беспримесный трагик, требующий немедленной выдачи патента на звание любимчика сразу, в момент вопля. Будучи конструкцией довольно замысловатой, при гостях начинает театр; вежливый, чуть что заливающийся голосом девичьей концентрации мощнейший потребитель всеобщей любви, с ревностью соблюдающий культ внешних приличий.

Сорок тысяч лет развития языка – а он изобрел свой. «ПАТАТА» – это значит, Босс в духе. «АГУЛИ» – подай, смерд, огурец (смердом служу обыкновенно я). «ТОКО» – шоколад, это слово священное. Приходится петь, плясать, салютовать. Он смешно говорит: «ВСЕ» – и разводит руками, и сразу видно, что он, как и я, будет считать метафизику плохой наукой, а хорошей – выцыганивание матблаг (с помощью благого мата). Он исследует мир, мой Данька, и две недели тому в шикарном номере киевского отеля я продрал глаза после бурных съемки – фуршета и под душем от того, что не он меня разбудил, заплакал.

P.S. Третьего дня Его Сиятельство позволили мне отобедать с ним. Он без конца повторял «А-Та-Ту-Та-Ла-Пута!», на последнем слоге срываясь на крик. Потом взял с моей тарелки картофелину, повторил то же, только вопросительно, я ответил: «Как скажете, Мой Господин!» Он довольно улыбнулся и надкусил картофелину.

Воспитание барышень требует куда большего величия духа, чем воспитание кутаисских парней. Начисто лишенный задатков педагога, я беру изворотливостью ума, пышной риторикой и беспардонным подхалимажем.

«Ходит маленькая ножка, // Вьется локон золотой». И Она влюблена в собственный голос, моя Эллина. Она может быть очень сухой с вами, потому что очень зависима от того, готовы ли вы априорно Короновать Ее.

Если нет… отойдите. Пожалуйста.

Если исходить из аксиомы, что любовь – это, по сути, эвфемизм вечности, то Эллина – это эвфемизм любви. Синоним любви. Воплощение любви.

Надо спросить у Нее, согласится ли Ее Высочество с таким статусом. Есть подозрение, что согласится.

Она производит сокрушительное впечатление умением производить сокрушительное впечатление. В смысле: у малявки… стоп! У Принцессы есть на сей счет стратегия.