Эпоха и Я. Хроники хулигана
Шрифт:
Моя бабушка по маминой линии носила имя Ламара; с таким достоинством носила и откликалась на него так, будто, когда его произносили, должны были разверзнуться небеса и ударить луч.
Она никогда не повышала на нас голос. Ей, Ламаре, достаточно было приложить палец к губам, и не знаю, как кто, но я испытывал страх, смешанный с неподдельным почтением.
Она была свободной дамой, свободной – и счастливой, а ведь свобода – сказано – это не про счастье, при чем здесь счастье? А вот притом. Целый год она ждала, когда внуки нагрянут, и когда это случалось – светилась. А я, а мне целый год, покуда я тянул лямку в Кутаиси, самая мысль о грядущей вакации в Очамчира (приморский городок около Сухума) будоражила кровь.
Она не знала русского, кроме знаменитого оборота, который мы со смехом воспроизводили и при ней, и вернувшись с каникул: «Пощель щерт!», но по-менгрельски и по-грузински говорила витиевато. Если перевести, она, положительно оценивая что-то, не довольствовалась обычным «хорошо», а говорила – «недурственно». (Теперь я сам так делаю.)
Если ее дочь Нелли, моя мама, при любом удобном, да и не совсем удобном, случае обнаруживала неукротимый темперамент, бабушку Ламару отличал такой же неудержимый, но застегнутый на все пуговицы.
Она не громко, но обстоятельно журила нас, было за что, каждый час, но – что характерно – посмеиваясь (теперь я сам так делаю).
Древняя наука вранья с бабушкой Ламарой не проходила; есть подозрение, все потому, что она сама и заложила основы этой науки; сужу по тому, как она заливисто реагировала, с нотками восхищения даже на то, как мы заливали.
Она рассказывала мне про свою жизнь, и я точно помню, что, когда доходило до подробностей (нищета, женихи, военная беспросветность, Сталин), у меня перехватывало горло – притом, что мелодраматических подробностей и вообще сусальной интонации не было в помине.
Она втолковывала мне: «Ко всему, что с тобой происходит, относись с простодушием».
(Не научился. Но время еще есть.)
Однажды за нами приехали вдвоем, обыкновенно приезжала мама, мои святые мама и папа.
Я зашел на кухню: они втроем – мама, папа и святая Бабушка Ламара сидели за столом и смеялись; и я не знаю, как устроена Вселенная, то тогда начал понимать, как она должна быть устроена. Я увидел универсальную модель мироздания: мама, папа, бабушка, по-кукольному выглядывающий из-за стенки сын и внук. Инь и ян, природа и цивилизация, вера и догма.
И бабушка Ламара, надобная в этой композиции для подтверждения аксиомы о неизбывности Веры.
Невозможно жить без любви. С любовью в сердце возможно все
В такие дни, как сегодня, я становлюсь особенно высокопарным, за что мне, якобы сварливо, выговаривают старшие из моих детей, которых, напоминаю, больше чем хороших игроков в российской премьер-лиге. Якобы потому что я точно знаю, что они любят такие дни, как сегодня, когда я становлюсь особенно высокопарным.
После неожиданного для Барака Обамы, певицы Максим и бывшего мэра Москвы успеха моей первой книги я пишу вторую. Ее смысл прост и не очень отличается от смысла первой. «Невозможно вынести то, что нас не любят. Ни капли смысла нет ни в чем, если ты нелюбим». Это касается меня, касается вас. Андрея Григорьева-Апполонова. Вы не поверите, это касается даже Саакашвили, и есть подозрение, что даже сомалийские пираты жаждут любви.
Я случайно набрел на телевизионную картинку, перелистывая каналы, обещавшие тяжкий, но интересный год, как будто у моего народа какой-нибудь из прожитых был легким. Я на этой картинке обнаружил человек двадцать совсем юных в амуниции и с клюшками в руках. Эти двадцать человек хором пели гимн моей страны. Они были исполнены детского энтузиазма, сияли, как сияют мои дети, когда им удается, а удается им всегда, выцыганить у меня более-менее стоящие купюры. По другую сторону площадки кучковались опустошенные, со стеклянными глазами, из которых текли стеклянные слезы, канадцы, считавшиеся фаворитами и рассказывавшие до сегодняшней ночи, что российский молодняк не умеет играть в хоккей, что мы раздавим русских, как танк хрустальный бокал.
Если забыть про мою тягу к спецэффектам, я, в общем, изложил все верно. Но это спортивные нюансы, а их я оставил для «Советского спорта». Вам же напоминаю, что вот так, через любовь вообще, через любовь к тем, кого ты представляешь, куются характеры, отмеченные печатью великой святости.
Вы мое умиление простите, потому что я начитался беглых интервью наших 20-летних пацанов, которые и проиграли первые два матча на чемпионате мира в Баффало. Половина людей стала их корить, половина – выражать соболезнования. Но они как-то очень по-мужски спокойно повторяли: «Мы знаем, что нас любят, верят в нас». А о чем я талдычу? О чем я пишу и вторую книжку? О шайбах, забитых канадцам, расскажут специалисты. Я эту заметку пишу о том, что невозможно жить без любви. С любовью в сердце возможно все.
Со всеми праздниками вас. Я же предупреждал, что в такие особенные дни я становлюсь невозможно высокопарным. И последнее. Мы чемпионы мира.
Выросший в полусумасшедшем, многоголосом кутаисском доме и привыкший не по приказу, а просто потому, что такое у нас было душевное заведение, вставать при женщинах и стариках, я не то чтобы игнорирую сегодняшние День сухопутных войск и Международный день музыки, я обращаю ваше внимание на то, что сегодня – Международный день пожилых людей.
Мы должны прийти к тому, что старость – это не проклятие, не унизительное бремя, но время смаковать каждую секунду, сидя на облаке, на вершине горы, потому что старость и есть вершина, и вы меня не разубедите, потому что так – весело – старели и уходили мои великие старики.
Деспоты, насильники, жулики стареют беспощадно и безобразно. А мои великие старички – как Ричард Гир и Элизабет Тэйлор. Красиво то есть. Потому что папа Шалва и мама Нелли знали главное: пока ты бурчишь и ноешь, будучи недовольным жизнью, она все равно проходит.
Можете не верить, но у моих она прошла в гордости за меня, в зоопарке, который устраивали внуки, в застольях, невыносимо пышных и обезоруживающе душевных.
На последних съемках «Чудовища в Большом Г» я обнял красивого пожилого человека, подарил ему куртку с логотипом «КП»; шел дождь, он отмахивался, я навязал, и когда камера и микрофон выключились, он переспросил: «Это правда мне?»
Неуважительность к таким красивым людям, как вообще злодейство, требует куда большего величия духа, нежели добродетельность. Потому что добродетель естественна, она не сценарна.
Совсем скоро, лет через сто, я превращусь в пузатого и смешного лилипута, пропишусь в номинации «Пожилой» и, может, дождусь, что и меня обнимут, и меня задарят, потому что я дарил и обнимал.
Обнимите своих стариков, и это не просьба.
Мамы не умирают
Нигилизм, эскапизм, фронда – мне все это враждебно на каком-то самом базовом уровне.
Меня и спасает в мои четыреста лет доподлинное знание, что главное на свете этом окаянном – сантименты.
Клинт Иствуд, могучий старикан, склонен во всем угадывать знамения, его краеугольная конспирологическая версия – все связано, и мы связаны, и нужно нам солнце на небе, и вера в поступательный вектор нужна.
И если ты смотришь на ночное небо, вышитое звездным бисером, и не затопляет тебя смесь благодарности и смирения, хотя бы на миг, не для тебя это кино.