Чтение онлайн

Траурный митинг открыл инструктор обкома партии, сказав все полагающиеся к данному случаю слова. Затем на трибуну, наспех, но аккуратно сколоченную чуть в стороне от могилы, поднялась Фаина Ивановна.

– Товарищи! Сегодня мы провожаем в последний путь выдающегося человека. Потап Иванович Лошадкин относится к той когорте легендарных людей, которые устанавливали Советскую власть в Сибири, отстаивали её в Гражданскую и Великую Отечественную войну, а затем всю жизнь трудились, не жалея сил и времени, для повышения благосостояния нашего народа.

Потап Иванович родился 19 ноября 1885 года в одной из глухих деревень Иркутской губернии. С самых ранних пор он проникся сочувствием к страданиям народа. В 1903 году вступил в нашу коммунистическую партию. В 1905 году участвовал в первой русской революции. Он руководил восстанием пролетариата и крестьянства в Иркутской и Томской губерниях. После поражения революции скрывался от царских ищеек, не раз арестовывался и ссылался в Сибирь. После победы Великой Октябрьской социалистической революции был избран членом Томского исполкома Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В жуткие годы колчаковского террора руководил партизанскими отрядами в Сибири. В 1920 году вновь избирается в различные органы Советской власти нашего края. А в 1923 году крестьяне послали его ходоком к Владимиру Ильичу Ленину. Потап Иванович шесть раз встречался с Лениным. Владимир Ильич обсуждал с ним планы строительства социализма в СССР. После последней встречи, накануне нового 1924 года, Ленин вручил Потапу Ивановичу подарки для сибирских детей и сказал: «Борись за наше дело, Потап, всю жизнь борись». И эти слова Владимира Ильича стали для Потапа Ивановича путеводной звездой. Куда бы ни посылала его партия, всюду он отдавал нашему народу все свои силы, весь жар мужественного сердца. В наш район Потап Иванович приехал в 1965 году. Несмотря на свой преклонный возраст, он работал на самых ответственных хозяйственных постах и ушёл на заслуженный отдых только пять лет назад. Товарищи! Сохраним же навсегда светлую память о Потапе Ивановиче!

Фаина Ивановна сошла с трибуны и очутилась рядом со мной.

–Как я выступила, – спросила она. – Я отвёл глаза и ничего не ответил.

После похорон мы вместе вернулись в больницу.

–Вы не пойдёте на поминки? – спросила она.

–Мне надо посмотреть своих больных. А вы?

–А я дежурю в реанимации.

–А-а. Как чувствует себя Аркадий Самсонович?

–Он давно в общей палате. Сегодня съел на завтрак пять тарелок манной каши. Завтра его выпишут.

С папиросой во рту, в облаках дыма шла навстречу Сара Абрамовна. Её рабочий день кончился, она шла, наслаждаясь свободой и напевая: «Тум бала, тум бала, тум балалайке».

–Сара Абрамовна! Вы почему не были на похоронах? – строго спросила Фаина Ивановна.

–Я могу иметь своих прав человека? Я могу не ходить туда, куда не хочу? – волнуясь, Сара Абрамовна всегда переходила на свой собственный диалект.

–Все хотят, одна вы не хотите. Я чувствую ваши антисоветские настроения! Мне придётся поставить о вас вопрос на парткоме. Вас ведь и из Крыма выгнали за это!

–Никто меня не выгонял, я сама уехала. Да! Я всю жизнь боролась за права крымских татар, и за это меня преследовали! Меня не выгнали. Я уехала, чтобы меня не арестовали. Но придёт время, и я получу по заслугам! А у вас спросят – и у вас, и у вас, – она указала на меня, – спросят, что вы делали, когда травили Сахарова и Солженицына?!

–Я работал, – ответил я скромно.

–А мы у вас уже завтра спросим. Я завтра же соберу партком.

–Не надо этого делать. Сара Абрамовна действительно имеет право не ходить туда, куда не хочет.

–Да, я не хочу слушать тех глупостей, которых написал вам ваш Фрукт.

–Как! – воскликнул я в ужасе, обращаясь к Фаине Ивановне, – сегодняшнюю речь написал вам Аркадий Самсонович!?

–Да, а что? – ответила она упавшим голосом.

–Быстро к нему!

Аркадий Самсонович лежал в палате один. Он был жёлт как лимон. Глаза, щёки и виски ввалились как у ракового больного перед кончиной. Его колотила крупная дрожь, от которой скрипела кровать и звенели стёкла в рамах. Изо рта вырывалось вибрирующее мычание, жёлтая пена пузырилась на усах и бороде.

–Быстро в реанимацию! – рявкнул я и, так как ждать санитаров с носилками было уже некогда, подхватил Фрукта с кровати и помчался с ним на второй этаж.

Рядом со мной с фантастической синхронностью бежала Фаина Ивановна, неся перед собой длинные ноги больного. В одну минуту подключили мы Фрукта к системе искусственного дыхания. Фаина Ивановна автоматическими движениями одновременно вставила иглы двух капельниц в вены рук. Когда, наконец живительный физраствор полился в измученный ядами организм Аркадия Самсоновича, Фаина Ивановна пришла в себя:

–Что это было? – спросила она потрясённо.

–Я же вам говорил, что ему нельзя… работать!

–Так ведь он и не работал, только речь мне написал… Он умрёт?

–Ещё раз он, пожалуй, выкарабкается. Но на этот раз не скоро.

Фаина Ивановна не стала откладывать дела в долгий ящик и в тот же вечер пошла к дежурившему Лошадкину, чтобы договориться о времени проведения заседания парткома. Повестку она сформулировала так: «О возмутительном антисоветском поведении врача-педиатра Сары Абрамовны Каценфройнд». Но Лошадкин настоятельно рекомендовал ей не проводить никакого заседания и оставить Сару Абрамовну в покое. В результате старушка со сливовыми глазами ещё на год осталась в Макушино вместе со своим Политбюро.

На другой день после похорон Потапа Ивановича был первый для меня операционный день в Макушино. Я пришёл на работу пораньше. Техничка Вера Степановна домывала пол в коридоре.

–Восемнадцать минут, двадцать три и шестьдесят пять сотых секунды, – воскликнула она в полном восторге, взглянув на вынутый из кармашка секундомер, – мой личный рекорд!

Я прошмыгнул мимо неё в двадцать девятый кабинет и захлопнул дверь. Через пять минут пришла Фаина Ивановна.

–Как дежурство? Как Аркадий Самсонович?

–Еле жив. Но получше. Дышит сам.

–Ничего, ничего, выкарабкается. Вы-то как? Сильно устали? Сможете мне ассистировать?

–Устала? Да вы что! Я уже домой сбегала, коров подоила, в стадо отогнала.

Я вытаращил глаза: до села Заветы Ильича, в котором она жила, было пять километров.

–Так у вас и корова есть?

–Две коровы, бычок, три свиньи, сто кур. У меня большая семья – её кормить надо.

Что-то я хотел сказать, но дверь вдруг резко распахнулась. На пороге стояла Вера Степановна с ведром и шваброй. Не обращая на нас ни малейшего внимания, она вынула секундомер, замерла и, прокричав: «Внимание… Марш!», пошла с такой быстротой возить шваброй по полу, что она едва стала видна. Фаина Ивановна отпрыгнула и повалилась на кушетку, задрав ноги.

–Не смотреть, не смотреть! – завопил во мне стыд, но я не выдержал… и взглянул!

–Во-оо-он! Пошёл воон!– закричала Вера Степановна так страшно, как кричал, наверное легендарный Вий после того, как ему подняли веки.

Тут же метнулась мне под ноги швабра, и я должен был высоко подпрыгнуть, чтобы пропустить её, а потом ещё раз, чтобы дать ей просвистеть обратно. Фаина Ивановна на своей кушетке покатилась со смеху. Я совершил ещё десяток таких же прыжков, пока проклятая швабра не удалилась к противоположной стене вместе с шипящей Верой Степановной. Я рухнул на стул. Вера Степановна вырвала из кармашка секундомер:

–Две минуты, семнадцать целых и девяносто восемь сотых секунды – промолвила она в бешенстве – на двенадцать сотых хуже моего рекорда! И всё из-за вас!

Она вышла и так пнула дверь ногою, что даже я возмутился:

–Это что такое! Какая-никакая, а субординация быть должна!?

Фаина Ивановна всё ещё хохотала:

–Успокойтеса, – сказала она, вставая с кушетки. – Ну какая с Веры Степановны субординация! Она же сумасшедшая, разве Вы не видите. Она была чемпионкой Союза по бегу. Её взяли в сборную. Она вышла замуж за какого-то великого чемпиона. А потом на чемпионате мира попаласа с допингом. Её выгнали из спорта, лишили всех медалей, звание у неё отобрали – мастера спорта. Муж ушёл. Как не рехнуться! Убежала из Москвы куда глаза глядят. Вот приехала к нам и стала техничкой. А привычка ставить рекорды осталаса. Привезла с собой секундомер и всё замеряет. Секундомер – это её единственная ценность. Она его в прошлом году выронила – что тут было! Слава Богу, нашёлся.