Чтение онлайн

–И что, она каждый день будет ставить такие рекорды?

–Успокойтеса! Завтра открывается Олимпиада – у неё обострение. Сегодня вы попали ей под швабру, потому что слишком рано пришли. А вообще привыкнете и будете прыгать на кушетку, как только она войдёт.

Я посмотрел на пол. Он блестел и был уже абсолютно сухим.

–Поразительно! И это за две минуты, семнадцать целых и девяносто восемь сотых секунды!

–А вообще, мне нисколько её не жалко. Она опозорила нашу страну. Оказалась недостойной нести высокое звание советской спортсменки. Правильно её выгнали.

Я не стал возражать, и мы пошли готовить нашего больного к операции.

Больной был мужем заведующей инфекционным отделением Светланы Михайловны. Она почему-то взяла себе в голову, что муж её умрёт у меня под ножом.

Как рассказала мне позже Сара Абрамовна, она ходила накануне к Лошадкину и просила не доверять операцию мне: пусть её сделает Лужников.

–Лужников с сегодняшнего дня в отпуске и уже поехал в гости на Дальний Восток. Вернуть его с дороги никак невозможно, – сказал ей Лошадкин.

–Ну пусть сделает после отпуска.

–Он приедет через месяц, могут пойти метастазы.

–Я согласна даже на Кочерыжкина – только чтобы не этот. Мы ведь даже не знаем, умеет ли он вообще оперировать.

–Кочерыжкин в запое – не известно, когда выйдет. Я его хочу уволить, у него руки трясутся от пьянства.

Светлана Михайловна зарыдала. Возле операционной она кинулась к Фаине Ивановне. Я услышал её горячий шёпот:

–Он зарежет Васечку, зарежет – я чувствую! Фаина Ивановна, пожалуйста, последите за ним!

Перед операцией я в двадцать пятый раз внимательно осмотрел внутренности больного – метастазов к счастью не было. И это сразу успокоило меня: чем ниже о тебе мнение, тем выше взлёт.

Пришёл Похлёбкин, дал больному наркоз, и операция началась. И сразу у меня возникло такое ощущение, что у меня четыре руки. Первая обработала операционное поле, вторая сделала надрез, третья с тампоном тут же промакнула кровь, четвёртая оттянула края раны, открывая доступ к желудку. Все движения новообретённых конечностей подчинялись моему мозгу. За всю операцию я не произнёс ни единого слова, но нужные инструменты вовремя ложились мне в руку, лигатуры захватывали и перевязывали сосуды. Я отделил от связок и сращений поражённую опухолью часть желудка, подвёл под неё широкий слой марли, а руки Фаины Ивановны, подхватив мои действия, ловко и тщательно отгородили всю брюшную полость марлевыми салфетками.

Никогда ещё не делал я операции с таким воодушевлением. Я чувствовал восхищённые взгляды Фаины Ивановны. У меня было такое состояние, какое бывает, может раз в жизни у великого музыканта, почувствовавшего, что музыка его слилась с движениями душ слушателей, сколько их ни есть в зале, вошла с ними в резонанс и сейчас последует взрыв восторга и безграничного счастья.

Наконец я сформировал новый, на треть уменьшенный «Васечкин» желудок, со вновь вшитой двенадцатипёрстной кишкой, и сыграл последний аккорд – зашил живот. Живой «Васечка» лежал на столе, готовый кушать ещё лет тридцать, а мы посмотрели с Фаиной Ивановной друг на друга, и в первый раз случилось то чудо, которое потом повторилось ещё раза три, может четыре: не произнеся ни слова, мы поняли всё, что хотели сказать друг другу.

Едва мы вышли из операционной, как заплаканная Светлана Михайловна, словно меня и не было, кинулась к Фаине Ивановне:

–Ну что?

–Успокойса, Светочка! Операция прошла очень хорошо. Опухоль удалена, Васечка будет жить, – потом понизила голос, но я, уходя по коридору, всё равно услышал: – это лучший хирург, которого я видела в жизни.

За этими словами послышались рыдания Светланы Михайловны, но это были уже совсем другие рыдания – те, с которыми сваливается с души невыносимая ноша.

–Обедать не пора? – спросил я, когда Фаина Ивановна вошла в кабинет.

–Я сбегаю домой, приготовлю что-нибудь своим мужичкам – они голодные, а я утром не успела.

–Конечно, конечно. Назад не спешите. Вы ведь сегодня опять дежурите?

–Да, в хирургии, но я приду вовремя.

И действительно, в два часа Фаина Ивановна переступила порог двадцать девятого кабинета.

–Фантастика! – воскликнул я, откладывая в сторону кусок «Советского спорта», который читал после того, как съел завёрнутый в него бутерброд. – Как вы успели?

–Меня подвезли туда и обратно, – сказала она, посмотрев на меня синими лучистыми глазами. И в голову мне пришла сладкая мысль, что передо мной может быть огромная толпа румяных, чистых, светлых дней, когда я буду видеть эти глаза.

Она была в ярко-красной тоненькой кофточке с короткими рукавами и чёрной юбке. Её маленькое ладное тело было тугое и полное как у грибка-боровика. Она держала перед собой что-то завёрнутое в полотенце, подошла ко мне близко-близко. От её волос и кофточки пахло необыкновенно вкусно: тестом, жаренном в масле, и мясом с луком. Она сняла полотенце и поставила передо мной чашку.

–Чебуреков вам принесла, поешьте, – сказала она. – Только осторожно, не брызните, они сочные.

Чебуреки были горячие и настолько вкусные, что, съев принесённые ею пять штук, почувствовал, что съел бы ещё столько же.

–Никогда не ел ничего подобного, – сказал я и запнулся. Мне показалось, что я предал Зухру, и поэтому поспешно добавил: – Моя жена тоже очень хорошо готовила, особенно из мяса.

–А где она? Вы разошлиса?

–Она погибла, – ответил я.

Фаина Ивановна не стала расспрашивать, и я отметил про себя, что она умеет быть деликатной.

– Знаете, – сказал я, когда она уселась на своём месте против меня, – вы меня сегодня просто очаровали, как операционная сестра, разумеется. Профессионалов такого класса, пожалуй, нет в самой Москве. Вы где учились?

–Я-то сама ивановская, начинала работать на прядильно-ткацком комбинате. Бригадиром у нас была Герой Социалистического труда. Она меня и в партию уговорила вступить. Она как Героем стала, набрала нас молодых девчат к себе в бригаду. Зарплата была высокая, столовая своя, на кухне можно было обед и ужин домой заказать – принесёшь горячее в судках, и готовить не надо. Детский сад круглосуточный. Но мне никогда не нравилоса – одно и то же каждый день. Даже ночью бабины с нитками перед глазами. И всегда жара – чтобы нитки не рвалиса температура должна быть 35 градусов и влажность высокая – я уже забыла какая. А вот медиком всегда мечтала стать. Ну и поступила в Ивановское медучилище. Днём работала, вечером училаса. Радостно мне было учитьса – одни пятёрки получала. Я тогда уже замужем была, дочь родилась. А всё успевала: и на работе, и в училище, и дома.

–Ну а в Макушино-то как попали?

–У меня муж оказалса бандит – она замолчала, словно сомневаясь, надо ли доверять такие вещи чужому человеку, но взглянув на меня, продолжила:

– Он парень видный был, везде верховодил. Лестно мне было, что такой меня полюбил. Правда, прорывалось в нём что-то жестокое, но я относила на счёт того, что у нас все парни тогда дралиса улица на улицу – жестоко билиса, до крови. А Венька среди них первый был – среди драчунов. Мне даже нравилоса – за удаль принимала. А потом узнала, что он ворует и людей грабит с дружками своими. Подкараулят какого-нибудь пьяного мужика, излупят, разденут, а потом продают его вещи. Я ему сразу сказала: «Всё, я от тебя ухожу. С бандитом жить не буду». Меня тогда уже в партию приняли. Как бы это выглядело: я коммунист, а муж бандит!? А он сказал: «Уйдёшь – убью». Но я не робкого десятка была – сама в детстве с мальчишками драласа, и потом во все драки лезла, разнимала драчунов. Да, правду сказать, не поверила ему и назавтра подала на развод.