Чтение онлайн

Обе компании были символами голландского капитализма, но на самом деле они были менее полезными для голландской экономики, чем рыбная ловля в Северном море и торговля в Западной Европе. В рыболовстве было занято несколько сотен тысяч жителей. Многие строили, оборудовали и чинили рыболовные одномачтовые судна. Другие выходили на них в море за сельдью, пикшей и треской в Северное море. Кто-то коптил, солил и вялил рыбу на экспорт. А некоторые плавали в Португалию и Францию за солью, необходимой для сельди, и в Норвегию — за лесом, требуемым для строительства кораблей. Несмотря на то что весь лес ввозился в страну, голландцы были обладателями огромного флота. Современники считали, что в середине XVI в. у голландцев было около 16 тысяч кораблей — это составляло почти половину от общего числа всех кораблей в Европе. На протяжении этого периода был поставлен абсолютный рекорд в Балтийском море — две трети кораблей там были голландскими. В испанской Америке голландских кораблей было больше, чем испанских, а в британской Америке — больше, чем британских. В 1619 г. из Виргинии на голландском корабле отправился первый груз с рабами. Флот позволил голландским купцам получать немалый доход с различных видов морской торговли и сделал Амстердам важнейшим торговым центром Европы. В течение века после подавления бунта 1566 г. население Амстердама выросло с 30 до 200 тысяч. Порт был мелким и несколько удаленным от моря, зато город был самым северным и наиболее защищенным из всех портов, в том числе и от испанцев. Амстердам лежал между Балтийским морем, Рейном и Английским каналом. Никто не мог конкурировать с купцами из Голландии.

Они могли плыть в Балтийское море с сельдью, которая была поймана у берегов Англии, и возвращаться с зерном с островов Датского архипелага или с 20 тысячами головами скота. Они могли купить лес в Норвегии или подписать контракт на покупку урожая во Франции еще до того, как виноград созреет. Они могли купить некрашеную одежду, неочищенный сахар с Барбадоса и табак «Виргиния» в Англии; покрасив одежду, превратив сахар в рафинированный и изготовив из табака сигары, они могли продать готовые товары по всей Северной Европе по ценам, которые англичанам были недоступны. В Амстердаме можно было купить все — от луп до мушкетов для 5-тысячной армии. Обменный банк упрощал кредитную систему. Морская полиция охраняла корабли. И ни один купец не мог почувствовать себя чужим в городе, где книги выходили на всех языках Европы, а французские и английские газеты были более информативны, чем у них на родине.

Голландская республика была кальвинистской страной, но Джон Кальвин не почувствовал бы себя дома в Амстердаме XVII в. Голландские купцы не позволяли реформированному духовенству влиять на политику или бизнес. Католики, анабаптисты, евреи и атеисты — все были равны в Амстердаме. Религиозный запал, который подстегивал голландцев во время восстания против Филиппа II в 1580 г. и который заставил их продолжать бороться в 1580 г., когда казалось, что надежды больше нет, сменился стремлением зарабатывать деньги. Фактически голландцы растеряли большую часть своего запала середины XVI в., который сохранили их давние соперники — испанцы. Эта потеря религиозного пыла станет более очевидна, если сравнить миссионерскую работу Голландии и Испании XVII в. Тысячи испанских священников и монахов побывали на Филиппинах, в Индии, Сиаме, Китае и организовали обширную сеть католических школ, церквей, семинарий и университетов. Голландская Ост-Индская компания посылала товары многим кальвинистским министрам и школьным учителям в Азию, но их миссионерская деятельность была очень слабой.

Процесс формирования капитала был более сильным в Амстердаме, чем в иных ранних капиталистических центрах — Флоренции, Вене, Аугсбурге, Антверпене. Однако мы не должны преувеличивать новизну коммерческих изменений в Голландии XVII в. Вся торговая структура Амстердама — банки, обмен валюты, зарубежные компании — базировалась на фундаменте XVI в. Позже амстердамская система ведения торговли превратилась в обычное партнерство. Совместные компании походили на гильдии Средневековья в плане своей протекционистской политики. У Ост-Индской компании была монополия на торговлю на Востоке, и она запрещала голландским купцам (не совладельцам) участвовать в торговле на островах со специями. Компания не просто провоцировала конкуренцию; она сознательно уничтожила несколько плантаций перца на Суматре и несколько грузов с мускатным орехом, чтобы сохранить спрос и цену на эти продукты высокой. Более того, благосостояние голландцев было строго лимитировано высшим и средним классом. Полотна Яна Вермера и Питера Хооха, на которых изображены сытые, хорошо одетые бюргеры, живущие в чистеньких, удобно обставленных домах, иллюстрируют только одну сторону жизни голландцев в XVII в. Половина населения Амстердама жила в ужасных условиях: в полуразваленных хижинах или подвалах. Рабочие трудились по 12 или 14 часов в сутки и были счастливы, что у них есть работа и еда из бобов и ржаного хлеба. При всей своей находчивости даже голландцы не смогли добраться до экономики изобилия.

Относительно низкая продуктивность экономики Европы на протяжении XVI и XVII вв. помогала сохранить ее социальную структуру резко расслоенной. Разделения между классами были формализованы до крайностей. Каждый ранг социальной лестницы — от принцев на вершине до слуг на ее дне — имел свой стиль в одежде, рацион питания, место поселения и развлечения, свои традиции и способ поведения. Ценностные системы аристократа, буржуа и крестьянина разительно различались. Словарный запас и акцент, даже позы, осанка быстро показывали социальный статус их обладателя — это помогает понять, почему было практически невозможно для любого, родившегося в своем классе (особенно на дне социальной лестницы), подняться выше или ниже. Иерархия считалась мерилом цивилизации. Социальные градации, вероятно, были довольно приблизительными в Ирландии, Швеции, России и Америке, но во Франции, центре цивилизации, они были доведены до идеала. Слова Улисса в шекспировской пьесе «Троил и Крессида» замечательно выражают мнение большинства современников о том, что социальная иерархия несет политический порядок и экономическую стабильность:

Шекспир считал, что растущий дух капитализма разлагает традиционные иерархические формы, но одновременно и интенсифицирует их. Так, талантливый и предприимчивый человек теперь имел куда больше шансов улучшить свое положение. Но экономическая пропасть между высшим, средним и низшим классами становилась все больше. Если бы европейцы XVI–XVII вв. прошли через опыт экономики изобилия и механизированного производства, как мы, без сомнения, ожидания низших классов выросли бы, а вкусы богатых принизились. Однако экономика, базирующаяся на ручном производстве и предлагающая только ограниченный доход, имела противоположный эффект. Для людей, находящихся на вершине социальной лестницы, повышение уровня богатства и доходов сделало возможным ведение весьма экстравагантного стиля жизни, о котором короли и лорды Средних веков не могли и мечтать. Роскошь стала обязательным символом принадлежности к высшему слою. Люди, находящиеся на социальном дне, с другой стороны, существовали настолько бедно, как только было можно, на протяжении многих веков, не допуская (из-за экономики недопроизводства) даже надежды на возможное улучшение положения. Проще говоря, европейцы периода Религиозных войн были разделены на тех, кто имеет, и тех, кто нет, — на богатый и средний классы с их полной монополией на богатство и комфорт и на класс слуг, которые знали, что не получат ничего свыше своей планки. Это психологическое разделение на имущих и неимущих отлично показано на примере обзора английского общества, выполненного в 1696 г. выдающимся статистиком Грегори Кингом. Используя цифры, полученные в результате интенсивных поездок по стране, анализа налоговых поступлений и записей о смерти, рождении и заключении браков, Кинг подсчитал, что население Англии составляло 5,5 миллиона жителей (к этому мнению пришли и современные демографы). Интересно, как Кинг в своих податях разделил людей на две категории: 2,7 миллиона населения составляли люди, «повышающие доходы государства», и 2,8 миллиона составляли жители, «понижающие благосостояние страны». В первую группу входили все, кто занимал веское место в обществе: на государственной службе, в сельскохозяйственной сфере, промышленности. Среди них были аристократы, королевские служащие, купцы, военные офицеры, юристы, учителя, священники, владельцы магазинов, ремесленники и фермеры. Все эти группы, согласно Грегори Кингу, имели отношение к приумножению богатств в стране. Конечно, знатный лорд с 10 тысячами акров земли имел куда большее значение, чем владелец 50 акров, но даже ремесленник или фермер производил достаточно, чтобы обеспечивать семью. Для большинства представленных лиц земля была основным источником дохода. 2,8 миллиона жителей второй категории были бедные или вовсе погрязшие в нищете члены общества, не приносящие в плане обогащения страны никакой пользы. Среди неимущих были крестьяне, домашние слуги, солдаты, моряки, нищие и бродяги. Заметим, сколь низким было положение солдат и моряков в XVII в., набираемых из низов общества.

По мнению Кинга, рабочие практически приравнивались к беднякам и они тоже подрывали экономику страны. Их заработок растрачивал благосостояние королевства, и, так как они зарабатывали слишком мало, чтобы обеспечить себе нормальное существование, они частично жили за счет благотворительности. Они с трудом женились. Кинг подсчитал, что они имели одного-двоих детей на каждого, как и представители первой категории. Богатые владельцы испытывали жалость к притесняемым рабочим, для которых их положение было неизбежным, поскольку у них просто не хватало средств выбраться из этой ситуации. Поэтому половина населения Англии была отправлена в группу с названием «неизбежное зло». Если такова была ситуация в благополучной Англии, то психологическое разделение на территориях к востоку от Эльбы было еще острее: мелкие лендлорды получали все привилегии, а слуги не могли даже помыслить о нормальном доходе.

Общество, которое охарактеризовало половину своего населения как «несчастное», вряд ли могло рассчитывать на политическую и экономическую демократию. Везде в Европе класс имущих имел право на политическое управление, равно как на богатство и комфорт. Даже слова «либерализм» и «свобода» имели иной подтекст, нежели сегодня. «Либерализм» в XVI и XVII вв. относился к получению удовольствия от особых преимуществ, недоступных другому человеку. Например, в Венеции закрытый круг, куда входили 2 тысячи знатных мужей, позиционировал либеральность в управлении страной. Когда голландские бюргеры отстаивали свои свободы перед Филиппом II, они не говорили о праве всех голландцев управлять, а скорее защищали интересы привилегированного слоя. Также «свобода» значила освобождение от ограничений, которые приходилось терпеть непривилегированным классам. Ученик сапожника, который служил хозяину 7 лет, получал в итоге свободу: он мог теперь делать обувь для своего достатка, не отдавая часть денег учителю. Он принимался в привилегированную группу с монополией на производство обуви, поскольку ни одному сапожнику нельзя было открыть магазин без того, чтобы вначале не прослужить у начальника и не добиться свободы. Оба этих понятия — «либерализм» и «свобода», весьма далекие от их современного понимания возможности людей делать так, как им кажется нужным, — имели отношение к нескольким привилегиям. Достаток и привилегии шли рука об руку. Имущие и неимущие — это, вероятно, более тонкое разделение, чем привилегированные и непривилегированные классы. Тогда не существовало понятия, эквивалентного современному «непривилегированный». Термин этот совершенно иной, мы определяем им тех членов общества, которым было отказано в экономических, социальных и политических правах, долженствующих принадлежать всем людям. Непривилегированные члены общества не могли бороться за такие права.

Чтобы держать неимущие классы на своем месте, правительство принимало репрессивные меры. Долгое время закабаление было слишком дорогим «удовольствием», поэтому пойманных преступников казнили или изувечивали — им отрезали язык, нос, резали щеки, отрубали руки или ступни, после чего отпускали. В Англии осужденные иногда отправлялись в колонии. Во Франции они отправлялись на выполнение тяжелых работ. Преступления против имущества карались так же, как и преступления против человека. Самым тяжелым наказанием был штраф или смерть. Публичные казни соперничали с травлей медведями и петушиными боями по популярности зрелища. Власти выставляли головы казненных преступников на пиках вдоль мостов и на воротах в назидание остальным. Один из путешественников XVII в. насчитал 150 истлевших скелетов разбойников, болтающихся на виселицах между Дрезденом и Прагой. Несмотря на это, большая часть преступлений так и оставались нераскрытыми и безнаказанными. Но с помощью четвертований правительство в больших городах могло хоть как-то поддерживать порядок.

Странно наблюдать, как много места в городе, например в Париже XVII в., было отведено армии: огромный форт, в данном случае Бастилия; просторные армейские казармы и госпитали; загородные площадки для парада, как Марсово поле. Еще более удивительно выглядят территории, отданные под королевские дворцы и сады аристократии. В Париже соединенные Лувр и дворец Тюильри выходили на простирающийся на километры сад, граничащий с Сеной, специально спроектированный так, чтобы угодить вкусам придворной знати, и вдобавок в XVII в. за городом было построено еще два дворца — Люксембургский и Пале-Рояль, оба окруженные садами, где члены высших слоев общества могли насладиться свежим воздухом.