Чтение онлайн

Сжимаю салфетку в кулаке, комкаю, швыряю в урну. Смотрю на руки — они не дрожат. Хотя должны бы. Иногда обстоятельства складываются так, что приходится наступить себе на глотку и улыбаться, когда хочется вгрызться в шею врагу. Я представляю это так ярко, что на мгновение темнеет в глазах. Челюсть сводит до хруста.

Глубокий вдох. Выдох. Нужно держать себя в руках. Осталось совсем чуть-чуть.

Шаги в коридоре. Приближаются. Я сажусь в кресло. При появлении Мари выгляжу чуть виновато и чуть заинтересована от пережитого ранее. В одной руке у девушки чашка, в другой — рубашка. Чашку в этот раз ставит на стол, не обходя его. Умница. Урок усвоила.

Я встаю, протягиваю руку. Она отдаёт рубашку, и наши пальцы соприкасаются. На долю секунды. Она замирает, но я уже отстранился. Накидываю рубашку на плечи. Медленно, очень медленно начинаю застёгивать пуговицы. Снизу вверх. Каждое движение, как отдельный кадр в замедленной съёмке.

Я вижу, как она смотрит. Как глаза скользят по моим пальцам, по груди, которая только что была обнажена, по воротнику, который постепенно закрывает тело. Она пожирает меня взглядом и ничего не может с этим поделать. Не удаётся взять себя в руки. Не удаётся спрятать это животное, голодное, жадное, которое проснулось в ней там, на полу, между моих ног. Застёгиваю последнюю пуговицу. Оставляю открытым только ворот.

— У меня есть мазь от ожогов, нужно? — выдыхает она, словно только что вспомнила, что надо дышать.

Я усмехаюсь. Закатываю рукава — медленно, тщательно, оголяя запястья. Это действует на неё как гипноз. Она следит за каждым моим движением, не в силах оторваться.

— Наверное, и обезболивающее есть? И снотворное? И зелёнка с йодом?

— Нет, полной аптечки нет, — смеётся она.

И в этом смехе чувствуется облегчение. Она расслабляется. Будто переключилась, будто смогла вынырнуть из того омута, в который провалилась минуту назад. Будто моя ирония стала для неё спасательным кругом.

— Я могу быть вам полезной?

Вопрос повисает в воздухе. Провокационный. Многозначительный. В нём всё: и предложение помощи, и готовность на большее, и надежда, что я, наконец, скажу то, чего она ждёт. Я задумываюсь. Не тороплюсь с ответом. Пусть повисит в этой тишине. Пусть сама дорисует все возможные варианты.

Медленно обхожу стол. Сажусь в своё кресло. Киваю на стул напротив — тот самый, на который она должна была сесть полчаса назад, до того как кофе пролился, пуговицы разлетелись, а мир между нами изменился.

— Присядьте, Мари.

Она садится. Быстро. Послушно. Смотрит преданно, как собака, которая ждёт команды. В её взгляде — смесь надежды и благоговения. Она всё ещё там, на полу, между моих ног — мыслями, ощущениями, каждой клеткой своего молодого, голодного тела.

Я молчу. Секунда. Две. Три.

Внутри — тишина. Холодная, вымороженная, идеальная для этого разговора. Я смотрю на неё и вижу не женщину — вижу механизм, который нужно запустить. Вижу все рычаги: её тщеславие, её одержимость, её желание быть особенной в моих глазах.

— Знаете, — говорю, наконец, и голос звучит тихо, задумчиво, почти доверительно, — я редко ошибаюсь в людях. Очень редко. Но с вами... кажется, не ошибся.

Она расцветает.

Я вижу, как эти слова входят в неё, проникают под кожу, добираются до самого центра, где живёт её одержимость мной. Зрачки расширяются ещё больше, кажется, дальше уже некуда. Губы приоткрываются, она хочет что-то сказать, но не решается. Только сглатывает и облизывает их — нервно, часто, не контролируя.

Внутри — мёртвая зыбь. Тишина, в которой давно утонули все звуки, включая голос совести. Иногда что-то всплывает — я топлю снова.

— Я давно хотел спросить, — продолжаю, чуть подаваясь вперёд, сокращая расстояние. Локти на стол, корпус развёрнут к ней — поза доверия, поза исповеди. — Почему вы пошли на практику именно ко мне? Не к другому прокурору, не в адвокатуру, не в суд. Ко мне.

Мари мнётся. Опускает глаза на свои руки, которые теребят край блузки. Пальцы дрожат — едва заметно, но я вижу. Я всё вижу.

— Я... — Голос срывается. Она откашливается, пытается взять себя в руки. — Я часто смотрела ваши выступления в записи. Вы... вы говорили о правосудии так, будто это не работа. Будто это... призвание.

Поднимает глаза. В них — благоговение. Чистое, почти детское.

— Я хотела быть рядом с человеком, для которого закон — не просто буква. Для которого это... жизнь.

Хорошо. Очень хорошо. Она говорит правду. Искренне. Открыто. Именно это мне нужно, чтобы она привыкла говорить правду. Чтобы следующий шаг дался легче.

— А сейчас? — спрашиваю мягко. — Сейчас, когда вы рядом, когда увидели эту работу изнутри... ваше мнение изменилось?

Она качает головой — слишком быстро, слишком энергично. В глазах — лихорадочный блеск, зрачки всё ещё расширены, не могут сузиться обратно. Она смотрит на меня и не видит ничего, кроме меня.

— Нет. Стало только сильнее.

Пауза. Смотрит на меня, и в этом взгляде уже не просто восхищение. Там что-то другое. Более глубокое. Более опасное для неё.

— Можно... можно задать вопрос? — шепчет она.

Киваю. И задерживаю взгляд на её лице ровно на секунду дольше, чем нужно. Пусть думает, что мне действительно интересно. Пусть поверит, что я тоже открываюсь.

— Вы... вы всегда такой? — Она краснеет, но не отводит взгляд. Щёки полыхают так, что, кажется, даже воздух между ними нагревается. — Такой... закрытый? Я имею в виду... вы никогда не показываете, что чувствуете. Никогда не говорите о себе. Я думала, может, со мной...

Осекается. Резко, будто наткнулась на стену. Глаза испуганно расширяются. Она понимает, что сказала лишнее. Сказала то, о чём можно только думать по ночам, но нельзя произносить вслух. Пальцы судорожно сжимают край блузки, костяшки белеют. Она замирает — вся, целиком, даже дыхание останавливает. Ждёт приговора.

Я молчу.

Секунду. Две. Три.

Даю ей повиснуть в этой неловкости, как в петле. Смотрю, как она мечется внутри себя: хочет провалиться сквозь землю, хочет забрать слова обратно, хочет, чтобы я уже что-то сказал — любое, только разорви эту тишину. Она слушает меня кожей. Каждую миллисекунду моего молчания впитывает, как губка — яд. Её пульс бьётся там, где видно на шее — часто, неровно, панически. Глаза бегают по моему лицу, пытаясь считать ответ раньше, чем я его произнесу.

Я слушаю иначе.

Фиксирую: зрачки расширены — страх смешан с надеждой. Дыхание поверхностное — лёгкие не успевают за сердцем. Пальцы побелели — степень напряжения запредельная. Голос сорвался на последнем слове — контроль потерян.

— Со мной непросто, Мари, — говорю наконец.

Голос ровный, чуть задумчивый. Я не тороплюсь, растягиваю слова, даю им проникнуть в неё.

— Я не из тех, кто открывается каждому.

Пауза. Смотрю прямо в глаза. Она замирает совсем, даже ресницы перестают дрожать.