Чтение онлайн

Я снова ищу глазами мужа. Эрен — мой якорь в этом хаосе, его присутствие должно дать мне опору, вернуть ощущение стабильности.

И вот он появляется в дверях. Строгий, собранный, в прокурорском мундире, который сидит на нём как вторая кожа. Идёт позади прокурора, ведущего дело Мари, и оба они выглядят грозными представителями закона, от которого не улизнуть. Садятся за стол, раскладывают папки. Я смотрю, как Эрен двигается, как занимает своё место, как коротко переглядывается с Цараевым.

Сегодня он помощник, сегодня не его звёздный час. Но даже со стороны, даже с моего далёкого места в самом конце зала видно: это его стихия. Его территория. И от этого зрелища, от этой картинки почему-то становится спокойнее. Будто сам факт его присутствия здесь, в этом зале, в этом мундире, за этим столом, гарантирует, что всё будет правильно. Что правда восторжествует. Что та, кто хотела меня уничтожить, получит по заслугам.

В этот момент двери в глубине зала резко распахиваются, и все невольно замирают. В сопровождении двух конвоиров входит судья — грузный мужчина с седыми висками и тяжёлым взглядом. Зал мгновенно наполняется тишиной, такой плотной, что её почти можно потрогать: люди выпрямляются на скамьях, адвокаты откладывают бумаги, перешёптывания смолкают.

За судьёй, чуть поодаль, ведут подсудимую — Мари. Она идёт между конвоирами, бледная, замученная, но по-прежнему красива той резкой, почти вызывающей красотой, которая невольно приковывает взгляд. Волосы убраны в маленький хвостик, несколько прядей выбились и прилипли ко лбу. На запястьях — наручники.

Судья занимает своё место, стучит молотком — короткий, резкий звук разрезает тишину, как лезвие.

— Заседание объявляется открытым, — его голос гулко разносится по залу.

Мари задирает подбородок, взгляд темнеет, в упор смотрит на Эрена. Губы поджаты, а во взгляде целый калейдоскоп эмоций: от обожания до ненависти, от нежности до желания уничтожить. Эрен выпрямляет плечи, прищуривается и не моргает, встречаясь с её взглядом. Возникает ощущение, что между ними разворачивается зрительная дуэль, где один, наверняка, будет убит на пораженье.

Его пальцы на папке с документами сжимаются чуть сильнее. Совсем чуть-чуть — движение, которое замечаю только я, потому что слишком хорошо изучила его за месяцы, что мы вместе жили. Он реагирует так, будто слишком хорошо знает её. Не как подсудимую. Не как фигурантку дела. А более лично. Ближе. Интимнее.

Суд идёт своим чередом. Цараев говорит жёстко, чётко, безжалостно. Эрен подаёт бумаги, что-то записывает, но я знаю: он контролирует всё. Каждое слово. Каждую запятую.

Судья объявляет перерыв, зал начинает гудеть, люди поднимаются с мест, переговариваются, выходят в коридор. Мари уводят, и на секунду её взгляд встречается с моим. В нём нет ничего — ни раскаяния, ни злости, ни сожаления. Просто пустота. Она смотрит сквозь меня, будто я уже не существую, будто я — часть прошлого, которое стёрто и забыто.

Я отворачиваюсь первой. Выхожу в коридор, прижимаюсь спиной к стене, закрываю глаза. Внутри — усталость. Такая тяжёлая, что, кажется, если сейчас сяду, уже не встану. И где-то глубоко, на самом дне, тихо теплится мысль: это конец. Конец той истории, которая могла стоить мне жизни. Конец моей наивности. Конец иллюзиям о людях, которые улыбаются тебе в лицо.

— А Канаев в своём стиле, — слышу я, и голоса звучат достаточно громко, чтобы каждое слово было слышно. — Это надо так провернуть операцию…

— В очередной раз убедился, что у него стальные нервы, — подхватывает второй. — Это же надо два месяца кропотливо работать над сближением с подозреваемой, не выдать себя, быть готовым даже на близость ради того, чтобы выбить из неё чистосердечное признание.

— А ты бы смог переспать с подозреваемой ради дела? — в голосе первого звучит насмешка.

— Не уверен, — отвечает второй после короткой паузы.

— Поэтому ты до сих пор на побегушках, а Канаев скоро главным станет. — Смешок. — Но меня вот что интересует: неужели Кохачева не была в курсе, что та, которую она подставила, является его женой?

— Я тут покопался в деле этой Кохачевой, — голос второго становится тише, но я всё равно слышу каждое слово, цепенея от услышанного. — В столице она тоже дел натворила, правда, родители сумели договориться, и никто не подавал на неё в суд. От греха подальше переехали в родные края матери, но девчонка и тут принялась за старое: дерзко себя вела, брала в долг и не отдавала, травила слабее себя, при этом вокруг неё были преданные вассалы, которые выполняли любые прихоти. Что касается Эрена, мне кажется, она вначале действительно не знала, что новая подружка — жена прокурора, а когда узнала, Эрен стал её одержимостью. Такая порода людей: им нужно то, что принадлежит другому. Чужая вещь, чужая жизнь, чужой мужчина — всё это становится целью, смыслом, наваждением.

— Видимо, сыграли физиологические желания, — хмыкает первый, и оба смеются короткими, невесёлыми смешками.

Я прикусываю губу до крови, до металлического привкуса во рту, и прижимаю ладони к стене, чтобы не упасть. Вот она, правда, которую я не знала, но почему-то всегда чувствовала нутром.

Два месяца он играл эту роль. Два месяца позволял ей думать, что она особенная. И ради чего? Ради того, чтобы я сейчас стояла здесь, свободная, и слушала, какой ценой далась ему моя свобода. Ради того, чтобы я была без клейма убийцы, без этого страшного ярлыка, который мог приклеиться на всю жизнь.

В этот момент мне до жути хочется найти мужа и спросить его, глядя в глаза, что он чувствовал в те моменты сближения с Мари. Хочется спросить, как ему удавалось не сломаться, не показать ей правду, не сорваться, когда она касалась его, когда смотрела на него с этим своим обожанием, когда, возможно, он позволял ей больше, чем просто взгляды.

Я прислоняюсь затылком к стене, смотрю в потолок и чувствую, как глаза начинает жечь. Но я не спрошу. Потому что знаю: он не ответит. Потому что для него это просто работа. Потому что он так устроен — носить всё внутри, не показывая никому. Никому. Даже мне. Особенно мне.

Когда оглашают приговор, Мари встает и смотрит перед собой. Судья читает — медленно, торжественно, смакуя каждое слово. В его голосе нет эмоций, только озвучивание факта, только буква закона, только сухая процедура правосудия, которое свершилось.

— Девять лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Девять лет. Цифра висит в воздухе, тяжелая, неотвратимая, окончательная. Я смотрю на неё и примеряю этот приговор на себя. Девять лет — это просто выкинутые годы. Вычеркнутые из жизни страницы, которые никто не вернёт.

Я перевожу взгляд на Эрена. Он по-прежнему холоден и безэмоционален — каменное лицо, пустой взгляд, ни одного лишнего движения. Для него это просто работа, просто ещё одно дело, просто очередной приговор. Он не смотрит на Мари, не смотрит на её мать, которая уже рыдает в голос, не смотрит ни на кого. Собирает бумаги, коротко переговаривается с Цараевым, и они вместе покидают зал, даже не обернувшись.

Я выхожу следом, но не сразу. Жду, пока схлынет толпа, пока стихнут голоса, пока коридор опустеет. Прислоняюсь к стене и просто жду. Минута, пять, десять, полчаса — я не считаю время, я просто стою и смотрю на дверь, из которой он должен появиться.