Чтение онлайн

— Смотри на меня.

Она поднимает глаза. В них — боль. Такая глубокая, такая всепоглощающая, что у меня перехватывает дыхание.

— Теперь рассказывай, — говорю я. — Всё. С самого начала.

Ей трудно. Я это вижу по тому, как она сжимается под одеялом, как прячет глаза, как мелко дрожат её пальцы, вцепившиеся в край подушки. И как бы сильно мне ни хотелось знать правду прямо сейчас, нужно проявить терпение. Выдержка, которая никогда не подводила меня на работе, сейчас — единственное, что удерживает от того, чтобы не начать трясти её за плечи, требуя ответа.

Пока Амина молчит, собирается с духом и мыслями, я пытаюсь проанализировать все возможные варианты, прокручиваю в голове список потенциальных подозреваемых, кто за один день мог так изменить взгляд Амины на наш брак. Ещё утром она сияла от моих поцелуев, от моей близости, не стеснялась засосов на шее, играла со мной в эти наши новые, такие непривычные для меня игры. А сейчас ощущение такое, будто её хрупкий мир разрушен в хлам, и она стоит босиком на осколках, боясь сделать шаг, чтобы не порезаться ещё сильнее.

Вокруг Амины не так много людей, кто может её так сильно расстроить. Это точно не моя семья. Какими бы сдержанными и внешне холодными они ни были, им и в голову не придёт лезть в наши с ней отношения, если только мы сами не попросим помочь. А мы не просили. И вряд ли попросим. Остаётся только один человек, который любит сваливаться на голову как снег летом, без спроса, без предупреждения, нагло и беспардонно. Ратмир. Этот человек всегда будит во мне то тёмное, что я так тщательно держу в узде и жёстко контролирую. Нет на свете больше ни одного человека, который одним своим именем доводит меня до такого состояния, когда хочется крушить стены.

— Эрен… — голос Амины заставляет посмотреть на неё. Она приподнимается на локте, смотрит на меня своими красными, опухшими глазами, и в них столько боли, что мне физически становится трудно дышать.

Я внимательно смотрю на жену, пытаясь прочитать её мысли, но она закрыта для меня сейчас, как никогда.

— Что между нами? — спрашивает она тихо, почти шёпотом.

— В смысле? — не совсем понимаю, к чему она клонит, куда ведёт этот разговор, откуда вообще такие вопросы.

— Ты любишь меня?

Я открываю рот, чтобы сказать… что? Что я чувствую? Я никогда не делал этого раньше. Ни перед кем. Слова застревают где-то в горле, потому что для них нет места в моём словаре — я всегда показывал, а не говорил. Есть только действия. Только поступки. Только она, спящая в моих руках каждую ночь. Только её дыхание на моей груди. Разве этого мало? Разве нужно произносить вслух то, что и так очевидно?

Моё молчание длится всего несколько секунд, но для Амины, кажется, проходит вечность. Она смотрит на меня, ждёт, и с каждой секундой надежда в её глазах гаснет, сменяясь чем-то другим — пониманием, принятием, отчаянием. Она кивает сама себе, будто получила подтверждение тому, что и так знала, и медленно, как сломанная кукла, опускается обратно на подушку, пряча лицо. Прячется. От меня. От правды, которую себе придумала.

Я смотрю на неё, и внутри всё переворачивается. Она не так поняла. Она решила, что молчание — это ответ. Что если я не сказал, значит, не люблю. Что все эти месяцы, вся близость, все эти утра, когда она просыпалась в моих руках, — ничего не значат.

— Амина, — говорю тихо, но она не реагирует, только сильнее зарывается в подушку, будто пытается спрятаться от всего мира.

Я протягиваю руку, касаюсь её плеча, она вздрагивает, будто от удара током, и отодвигается. Маленькое движение, почти незаметное, но для меня как пощёчина. Она отодвигается, и это движение обжигает сильнее, чем любой удар. Я чувствую, как между нами снова вырастает стена, та самая, которую я так долго сам лично возводил между нами, а потом сам рушил своими руками, своей близостью, своим терпением. И сейчас я не знаю, как её снова пробить.

— Посмотри на меня.

Молчит.

— Амина.

Никакой реакции.

Я понимаю, что слова сейчас бессильны. Что она не услышит, не поверит, не примет, потому что уже решила за меня, что я чувствую, а что нет. И это бесит. Потому что я не умею говорить красиво. Не умею признаваться в любви. Не умею быть тем, кого она, возможно, хочет видеть. Умею четко выносить приговор по фактам. Я умею только делать. Только быть рядом. Только держать так крепко, чтобы никто не отнял. И если этого мало — значит, я не знаю, что делать дальше.

— Я сделала ей укол, она теперь проспит до утра, — Рания присаживается на стул рядом с Эмиром, поправляя идеально сидящий на ней домашний костюм. Перед братом стоят чашки с остывшим чаем. — Где она умудрилась так заболеть? Утром выглядела вполне здоровой, — усмехается, видимо вспоминая шейный платок и всё, что за ним скрывалось. В её голосе сквозит лёгкая ирония, но глаза остаются серьёзными — она понимает, что дело не в простуде.

— Спасибо, — благодарю за заботу коротко, сухо, сам в это время задумчиво хожу взад-вперёд по кухне, вымеряя шагами расстояние от стола до окна и обратно. Лихорадочно прокручивают варианты, один страшнее другого, но все они сводятся к одному — источник боли должен быть устранён. Чувствую, как за каждым моим движением следит Эмир — его взгляд тяжёлый, вопросительный, требующий ответов. Он знает меня слишком хорошо, чтобы поверить в моё спокойствие.

— Я пойду, — ретируется невестка, поняв, что лишняя, что назревает разговор, в котором ей не место. Киваю, даже не оборачиваясь, и вновь принимаюсь нахаживать шаги, пока её шаги не затихают в коридоре.

— Что тебя беспокоит? — интересуется Эмир, как только мы остаёмся одни. Голос ровный, но в нём уже слышны нотки того самого братского чутья, которое всегда включается, когда я на грани. Он не спрашивает о том, что случилось — он спрашивает о том, что я собираюсь с этим делать.

Замираю. Медленно поворачиваюсь к кухонному островку, за которым он сидит. Смотрю на него в упор, давая ему увидеть то, что обычно скрыто за семью печатями — твёрдую, незыблемую решимость.

— Мне нужно каким-то образом стереть человека с земли, — говорю спокойно, будто обсуждаю погоду или планы на выходные. Внутри при этом прокручиваются варианты: от банального разговора «по душам» до радикальных мер. Разговор не поможет — Ратмир не тот человек, который понимает слова. Запугивание даст временный эффект, а потом всё повторится. Остаётся только одно — сделать так, чтобы он больше никогда не смог причинить боль. — Но убийство обычно рано или поздно могут раскрыть, поэтому я размышляю над вариантом навсегда заткнуть человека так, чтобы он не мог говорить никакими способами.

— Я надеюсь, ты так мрачно шутишь, — Эмир отодвигает чашку, подаётся вперёд, и я вижу, как меняется его лицо. Он всматривается в меня, пытается понять, насколько я серьёзен, насколько далеко готов зайти.

Я молчу. Просто задумчиво рассматриваю его, давая возможность прочитать ответ в моих глазах. И судя по тому, как он укоризненно качает головой, ему не нравится то, что он видит в моём выражении лица. Совсем не нравится. Но он понимает — я не отступлю.

— Эрен… — в его голосе предостережение, смешанное с беспокойством.