Чтение онлайн

Курицын сообщает, что Цепеша, который с помощью венгров отправился отвоевывать для себя престол, убили свои же воины, приняв его за турка. М. Михай считает, что Дракула не мог быть убит по ошибке: воевода, склонный к партизанским налетам, постоянно переодевался в турецкие одежды и часто переодевал своих бойцов, а армия была достаточно малочисленной для того, чтобы каждый из солдат хорошо знал своего командира и узнавал его даже со спины.

Курицын не писал историческое сочинение и не публицистический трактат; посему нелепо обвинять его в искажении фактов. Но заметим — одно дело записывать рассказы о кровавых проделках Дракулы в Валахии, проверять подлинность которых автор не имел возможности, да и наверняка желания, и совсем иное — излагать жизнь мутьянского воеводы в Буде. С того времени как Дракула покинул венгерскую столицу, не прошло и десяти лет. Московского дьяка окружали люди, лично знакомые с Владом Цепешом и прекрасно осведомленные об обстоятельствах его пребывания в Буде в качестве пленника Матьяша Хуньяди. Однако вместо того чтобы использовать воспоминания очевидцев, он прибегнул к художественному вымыслу, который понадобился именно затем, чтобы обозначить свою авторскую позицию, в которой ему упорно отказывают позднейшие толкователи.

Для Курицына было важно подвергнуть своего героя испытанию, и он поставил Дракулу перед мучительным выбором. Для Федора Васильевича не составляло труда выяснить, на ком и когда женился Влад Цепеш, однако он «назначает» на роль невесты мифическую дочь Матьяша Хуньяди, и делает это вполне сознательно — королевская или царская дочь куда более подходящий персонаж для беллетристического произведения, особенно для той ситуации, когда герой проходит искушение соблазнами.

В узилище Дракула развлекается, мучая и убивая мышей и птиц, — эта бессмысленная жестокость подчеркивает бессмысленность его жестокого отношения к своим подданным, знаменитое «зломудрие» Дракулы оборачивается словесной мишурой, прикрывающей патологическую кровожадность, а стремление к справедливости — эффектной позой.

Символична и смерть Дракулы — его убивают свои же, приняв за врага, за иноверца. Закономерно, что в XVI веке «Повесть о Дракуле» перестают переписывать, что, по предположению Д. С. Лихачева, отчасти связано с тем обстоятельством, что произведение это слишком откровенно рисовало жестокость «грозной» власти, — мы бы добавили к этому бессмысленность и лицемерие государственного «жестокомудрия». Курицын безусловно предугадал многие черты правления Ивана Грозного, у которого, впрочем, имелось немало коллег в разных странах, не уступавших ему в жестокости и сумасбродстве.

«Повесть о Дракуле» оказалась не единственным произведением Курицына, на котором лежит отпечаток пребывания при дворе Матьяша Хуньяди. Его перу принадлежит небольшое, всего в несколько строчек, и не разгаданное до конца «Лаодикийское послание».

Не будем спешить с расшифровкой этих строк. Чтобы вернее оценить содержание «Послания», стоит вернуться к кругу общения дипломата при дворе Матьяша Хуньяди, к воззрениям, с которыми он мог знакомиться в Буде. 80-е годы XV века — расцвет творчества итальянского философа-неоплатоника Марселио Фичино, главы Платоновской академии во Флоренции. Фичино поддерживал тесный контакт с самим королем Матьяшем и его окружением.

Как мы уже отмечали, главными помощниками венгерского государя на ниве просвещения стали итальянские ученые, находившие гостеприимный прием при дворе Матьяша. Одним из них был Франческо Бандини, который несколько лет провел вместе с Фичино во флорентийской Академии. В Венгрии Бандини быстро стал другом короля Матьяша и самым близким его советником, и, что более важно, играл роль связующего звена между королем и Фичино.

В 1479 году Фичино направил Бандини свою книгу «О жизни Платона». В предисловии к жизнеописанию древнегреческого мудреца Фичино восхвалял Матвея Корвина как покровителя эллинской образованности, которая нашла приют на берегах Дуная. В этом же году Бандини от имени короля приглашал Фичино приехать в Венгрию и основать в Буде Академию по флорентийскому образцу. Хотя Фичино в Венгрию так и не приехал, он регулярно присылал королю новые переводы философских работ, появлявшиеся на его горизонте.

Основной труд Фичино — трактат «Платоновское богословие о бессмертии души» в 18-ти книгах — был издан в ноябре 1482 года во Флоренции. Несомненно, этот интеллектуальный бестселлер имелся в распоряжении книжников из окружения Матвея Корвина в то время, когда там находился Федор Курицын. И то, что ход размышлений автора «Лаодикийского послания» движется по кругу, где душа являет начальной и конечной точкой этого движения, — очевидный признак влияния главы Платоновской академии.

Фичино писал королю Венгрии: «Твой труд напрасен, о философ, если, пытаясь постичь суть всех вещей, ты забываешь про душу, посредством которой мы способны познать остальное». Матьяш Хуньяди последовал этому совету и в своих философских штудиях все более и более обращал внимание на свойства души, чем заслужил признание своего учителя. Как мы видим, последовал этому совету и Федор Курицын.

В «Платоновском богословии» душа занимает ключевое место во вселенском порядке вещей — она наделена разумными силами и способностями, устремляющими ее как к вечным, так и временным сущностям, располагаясь между разными природами. Именно Мировая душа придает мирозданию круговое движение от красоты к красоте, что вытекает из учения Платона, считавшего, что круговое движение знаменует возврат к самому себе и равновесию.

Правда, для Фичино душа является центром антропоцентрической пятиступенчатой картины мироздания, располагая Бога и Ангела в верхней части природы, Тело и Качество в нижней, Душу — в середине. Душа, занимая среднее место среди всех этих ступеней, представляется связью всей природы, она воздействует на качества и тела и связуется с ангелом и Богом. При этом воплощением единства мира является любовь, связующая все ступени иерархии и все сущности. Это некий духовный круговорот, некое постоянное единое влечение, начинающееся от Бога, переходящее в мир и завершающееся в Боге.

«Бог — везде» — название главы II книги «Платоновского богословия»: «Всюду, где открывается или мыслится бытие, которое является всеобщим результатом, там повсюду есть Бог, являющийся всеобщей причиной». Философия Фичино далека от пантеизма, поскольку у него не Бог растворяется в мире, а скорее мир заключен в Боге. «В телах мы любим тень Бога, в душах — его подобие, в ангелах — его образ». В этом смысле Фичино «нетипичный» представитель ренессансного гуманизма, который обычно мыслится как плод метафизической борьбы разума против духа, науки против веры.

«Привычно слышать, что Возрождение секуляризировало мысль, но Фичино наставляет особому фидеизму и отождествляет философию с богословием, — отмечает Л. М. Баткин. — Привычно считать, что Возрождение расковало чувственность и обратилось к природе, но фичиновская вселенная глубоко и напряженно спиритуалистична. Возрождению свойственен антропоцентризм, но у Фичино антропоцентризм всецело основан на теоцентризме».

В трудах Фичино не все для Федора Курицына было в новинку, здесь он встречал знакомые ему идеи и образы. Значительное влияние на Фичино, а позже на Пико дела Мирандола оказали произведения Дионисия Ареопагита, с которыми Курицын наверняка был хорошо знаком. Перевод с греческого языка корпуса сочинений, приписываемых Дионисию Ареопагиту с толкованиями Максима Исповедника, стал одним из важнейших событий культурной жизни славян XIV века. В XV–XVI веках Ареопагит был весьма популярен среди русских книжников.

Весьма примечательно упоминание Дионисия в таком светском произведении, как Воскресенская летопись, которая составлялась в 1533–1544 годах в кругу митрополита Иасафа. Рассказывая о смерти Дмитрия Донского, книжник рисует его благочестивый образ: «Иному убо сказание бываетъ, на честь похвалы прилагание дружня любовь понуждает; великому же князю благочестиа дръжателю отъ житиа светлости украшение от прародидель святолепие, по великому Дионисию: говоръ воде ветром бываетъ, мокрота земли солнцемъ погибает, ум владетель чювствием человеческимъ, и спряжением чювствия умъ в сердци садъ въкореняет, сердце же плод умный миру подавает». Похоже, что здесь летописец переосмысляет одну из глав Дионисьева трактата «О мистическом богословии», посвященной несущностной природе всего чувственного. Автор, таким образом, подчеркивает изначальную предрасположенность покойного князя к добродетельным мыслям и поступкам.