Чтение онлайн

— Ты хочешь быть циркачкой? Но тебя не примут в цирковое училище. Это, наверное, в Москве, а ты же немка, — говорила Инна.

— Конечно, не примут. Но мне так нравится ездить на лошади. Лошадь зовут Линда. Она меня любит, и я ее тоже. Я ее угощаю кусочками сахара. У нее губы мягкие мягкие. Я уже быстро езжу, меня хвалят…

— Не знаю, не знаю. А ты встречаешься с Женей?

— Нет. С чего ты взяла?

— Римма видела, что он за тобой ходит.

— Ну, я тоже его иногда вижу. Он здоровается, но мы ни разу вдвоем не оставались.

— И ты ни с кем не дружишь?

— О! У меня теперь много друзей! Такое счастье не быть одной!

— Это ты о бывших заключенных? До добра это не доведет. Я о мальчиках спрашиваю.

— Сейчас мне некогда. Конечно, хотелось бы встретить такого человека, чтобы сразу влюбиться и навсегда. Но мне хочется кого–нибудь постарше. Он должен быть мужчиной, как мой папа или… — Эрика хотела сказать, как Александр Павлович Гедеминов, но вовремя осеклась.

— Да, а маму ты нашла? — вспомнила Инна.

Эрике не хотелось отказываться от матери, но признаваться в этом тоже было нельзя.

— Мне показалось… — сказала она осторожно, но Инна перебила ее:

— Смотри, вон идет Анатолий Севастьянович. Я люблю его, как родного отца, — показала Инна на прихрамывающего Попова. — Весь коллектив нашего второго цеха встречает Новый год в конторе. Ты придешь? Складываемся по десятке. Римма меня уже пригласила. И Анатолий Севастьянович тоже там будет. Он сюда идет! Делай вид, что мы не о нем говорим…

— Здравствуйте, комсомолочки. О чем беседуем? — подошел Попов.

— Да вот, стенд о героях надо к Новому году подготовить, я как раз с Ириной об этом говорю, — придумала Инна, полагая, что парторга только это и интересует.

— Давайте–давайте. Общественная работа важнее всяких гуляний. Все подождет. А комсомольское собрание у вас будет о подведении итогов года?

— Не знаю. Я Римму спрошу. А вы придете на собрание?

— А как же. Я ведь секретарь партийной организации фабрики. Меня интересует, чем занимается наша молодая смена. Не зря же мы в гражданскую и отечественную войну кровь за советскую власть проливали! Так что, молодежь, не осрамите нас, фронтовиков…

— Конечно. Мы стараемся, — ответила Инна, счастливая от того, что он обращался непосредственно к ней. Когда Попов ушел, она сказала Эрике: — На праздничном ужине он нас поздравлять будет. Вот настоящий герой! Вот на кого нам равняться в жизни надо. Только мама его не любит… Не знаю даже почему. При ней я о нем молчу.

Эрика задумалась. Что происходит? Может, Инна права? Надо заниматься общественной работой, чтобы тебя уважали. А иначе ты никто.

Вечером за ужином она решила, не постеснявшись Александра Павловича, как она называла Гедеминова, выложить все свои сомнения.

— Мало того, что я Ирина и Эрика, я еще и живу двойной жизнью. Я совсем запуталась. Где я? И где я живу правильно, а где неправильно? Может, я лицемерка? Это ужасно!

Но и мать, и Александр Павлович на этот раз промолчали. Только перед самым Новым годом отчим пригласил ее в свою мастерскую и показал ей кресло из красного дерева.

— Тебе нравится? Это дерево — карельская береза. Мне ее багажом присылают. Кресло я сделал в стиле барокко.

— Все, что вы делаете, замечательно! А я ничего не умею, даже шить и вязать.

— Если будешь разговорами да чепухой заниматься, то ничего в жизни и не успеешь.

— Мама меня уже учит немецкому языку. Но я его ненавижу.

— Немецкий не такой безобразный, как в кинофильмах. Там его нарочно утрируют. Он просто очень выразительный. И это язык великих — Шиллера и Гете.

— Все равно мне стыдно быть немкой, — ответила Эрика.

— Значит, тебе все здесь нравится? — перевел на другое разговор Гедеминов.

— Конечно — подтвердила Эрика.

— Ну, а если бы я все время ходил на собрания и делал так называемую общественную работу, постоянно говорил о войне, о революции, о белых и красных, о комсомоле и так далее, хватило бы мне времени делать такие вещи? Ведь все, что человек производит, даже для себя, остается на земле, а разговоры улетучиваются, а случается еще и вредят. Ну а ты, твое назначение какое, здесь, на земле, ты знаешь?

— Не знаю. Я хочу выучиться и замуж выйти…

— Это хорошо, только твое назначение на земле — быть прекрасной женщиной. А это ко многому обязывает. Своим видом, манерами, красотой наконец, ты можешь радовать окружающих, даже совсем незнакомых людей. И создавать им невольно хорошее настроение, вдохновлять их. Цепочкой пойдет это настроение от одного к другому, и общество станет лучше и добрее. Что касается лицемерия, как ты сказала на днях, то в этом ты права. Но оно оправданно изначально. Мы живем в обществе, которое изменчиво, как погода. Ты же не надеваешь в жару пальто и не считаешь лицемерием весной поменять одежду? Шекспир сказал: «Мир — театр, и все мы в нем актеры». Все люди на земле постоянно с утра до вечера исполняют роли в зависимости от требования великого режиссера — Времени и, конечно, в зависимости от обстоятельств. Иногда мы не хотим выполнять роль, которую нам навязывает общество. Тогда оно нас отталкивает, не принимает. Вот ты, например, не стоишь с работницами фабрики, которые обсуждают своих подруг и нецензурно выражаются. И потому ты им не нужна, они отторгли тебя. А одиночество ужасно, не правда ли?

— Конечно! — живо сказала Эрика. — Я никого не понимаю. Это так сложно…

— Вот поэтому люди делятся на определенные слои, и каждый прибивается к своим, где ему и интересно, и не одиноко. А кто, например, тебя принудил иметь другое имя и искаженную фамилию?

— Ну, это в детском доме…

— Это следствие, а причина? Война? Откуда тебе знать, кто войну затеял? Общество обвинило твою маму и на долгие годы разлучило вас. Значит, ни ты, ни мама не виноваты, а расплачиваетесь за несовершенство системы, которая позволяет наказывать невиновных, устраивать гонения по национальному признаку. Ведь ты не хочешь, чтобы другие знали о твоем немецком происхождении или принадлежности к аристократам? Правильно? Тебя будут преследовать на бытовом уровне. А мы — твоя семья, и у нас ты в безопасности, даже когда совсем откровенна, никто не посмеется и не накажет за мысли, которые бродят в твоей красивой головке. За другими дверями, если ты будешь такой же откровенной, тебе голову снимут с плеч. Я нарочно не дал твоей матери объясниться с тобой. Запомни, Эрика, навсегда: лучше будь милой дурочкой, но не влезай в политику, потому что всякий строй видоизменяется. То, что тебе засчитано в заслугу при одном строе, при другом может тебе сильно повредить. А все остальное объяснит тебе твоя мама. — Гедеминов внимательно смотрел на падчерицу. Поняла ли она хоть что–нибудь? Затем перевел разговор на другую тему. — Напиши отцу, пригласи его к нам. Я хотел бы возобновить знакомство с ним. Он прекрасный человек. И тоже не по своей вине, имея ученую степень, прошел через такие страдания. Ну, иди к матери, готовьтесь к праздникам, — отпустил Гедеминов Эрику.

* * *

Рождественский бал. Сердце Эрики прыгало от радости. Он все приближался, этот бал, его устроят сразу после Нового года. Ей хотелось хоть с кем–то поделиться, потому что без этого на душе не было полного праздника. В канун Нового года мать сказала: «Ты можешь сегодня здесь переночевать. Сейчас Александр Павлович принесет елку, и мы будем наряжать ее». Альберт услышал это и обрадовался. Новая сестричка ему нравилась. Он сказал: «Когда вырасту, женюсь на Эрике». Его никто не поправлял, что на сестрах не женятся, и Эрике это понравилось. Вырастет — сам поймет.

Елку принес Эдуард, весь заснеженный, а Александр Павлович привел огромного волкодава. Он подвел его к каждому члену семьи, спокойно говоря: «Свой, свои». Дал ему мяса и, постелив у двери, коротко сказал: «Место, Пилот. Лежать». Собака послушно легла у двери на место.

— Он теперь член семьи, надеется на полное взаимопонимание и уважение, — объяснял Александр Павлович, показывая на собаку. Потом они с Эдуардом устанавливали елку, а Адель с детьми готовилась украшать ее. Наступал 1956 год.