Чтение онлайн

У акушерки при взвешивании глаза из орбит чуть не выскочили. Я оказался изготовлен своими родителями явно не по типовому проекту: на каждый сантиметр моего более чем полуметрового роста пришлось по сто граммов веса! «Майн Гот!» – сказала эта добрая женщина и набожно перекрестилась, чем вызвала у меня бурю отрицательных эмоций. Увы, младенческого мата никто не понимает, она сочла, что я проголодался в трудоёмком процессе выползания из тьмы утробной на свет божий и передала меня матери на срочный откорм. Мать, истолковавшая это восклицание досады и ужаса в связи богатырским сложением очередного оккупанта земли Мекленбургской как возглас восхищения, разразилась радушным приветствием: «Ну, здравствуй, сынок, здравствуй, Вадим!», и горделиво сунула свою переполненную жирным молоком грудь в мою сквернословящую пасть. Ибо матушка моя, будучи особой романтической, ещё в раннем девичестве решила, что выйдет замуж за военного и родит ему сына по имени Вадим. Так оно и получилось: девица сказала, женщина сделала! Лично я против имени Вадим ничего не имею – имя, как имя, одно плохо – что именины приходятся аккурат на день рождения очерёдного побудчика вселенского лиха. Но вины моей маменьки в этом нет – в те времена святцы, равно как и требники, катехизисы и даже Библия считались полузапретными книгами и в свободной продаже отсутствовали. Впрочем, в свободной продаже тогда отсутствовало многое и многие, в том числе и Владимир Владимирович Набоков, также родившийся в день моих именин. Меня до сих пор мучает вопрос: почему его назвали Владимиром, а не Вадимом? И сколько бабла отстегнул его блистательный папа – Владимир Дмитриевич – крестившему его сына попу, чтобы тот закрыл глаза на святцы?..

Однако вернёмся ко мне новорождённому, протестующе вопияющему в пустыне всеобщего непонимания, поставленного перед нелёгким выбором: либо загнуться от голода, либо немедленно приобщиться оральной стадии возмужания моего бесценного либидо. Я выбрал последнее. Я заткнулся, всосался и подумал, что вряд ли найду общий язык с аборигенами. И какого, спрашивается, чёрта, ляда, бога этих моих родителей сюда занесло? Винить в этом следовало отца – Владимира Игнатовича Безанова – сына кадрового офицера Игната Кирсановича Безанова, ошибочно павшего смертью храбрых при штурме Кенигсберга: похоронку на него прислали, а дед взял и выжил. Потом долго доказывал, что он не мертвый верблюд, а живой осёл. Поэтому с детских лет этот город для меня не Калининград, а Дедовск, что, в общем-то, не противоречит его официальному названию – старого козла Калинина весь Союз с подачи Агитпропа любовно именовал «дедушкой»… Но вернёмся к отцу. Золотой медалист Суворовского училища, затем выпускник N-ского Общевойскового училища, которое закончил с красным дипломом. Там же, в N-ске встретил мою маму – Анну Ивановну Усову – само собой, на танцах в Доме Офицеров (а где же ещё?!) – женился, обрюхатил (а может, и наоборот – порядок не важен, важен итог) и по личной просьбе был направлен в Группу Советских Войск в Восточной Германии.

Надо сказать, что поступил он на военную службу не в самое удачное время – в начале 50-х, когда в Советской Армии офицеров было чуть ли не больше, чем рядовых солдат. Последствия Второй Мировой и чётко замаячившей в ближайшем будущем Третьей. Полковники командовали полками, подполковники – батальонами, майоры – ротами, капитаны – взводами, старлеи и литёхи – ходили в замкомвзводах. Чем тогда командовали сержанты и ефрейторы – ума не приложу, а спросить у отца не решаюсь. Нет у меня ни времени, ни душевных сил в сотый раз выслушивать, каким он был молодцом, как с начальством по делу не ладил, как подчинённых строго по уставу гонял, да как его подразделения при любой проверке оказывались лучшими во всём батальоне, полку, дивизии, корпусе, армии, военном округе, Вооружённых Силах СССР. Пусть мемуары армейские пишет – чай грамотный, одних только заочных университетов марксизма-ленинизма штук пять за время службы с отличием кончил…

Принципиальных у нас только на словах любят, а на деле стараются от них избавиться. Чаще всего с повышением, если иначе не получается. В армии это называется «отфутболить». Отца моего отфутболивали постоянно. В той же Восточной Германии он и двух лет не продержался. Так что, слава Богу, через надцать месяцев после моего рождения мой неугомонно-принципиальный папаша в очередной раз не угодил своему начальству и его, молодого борзого лейтенантика, по-тихому спровадили служить из социалистической заграницы на еще более социалистическую родину, в очень южный и очень оригинальный город, где, собственно, и прошло моё раннее детство. В пользу оригинальности этого города достаточно сказать, что на его привокзальной площади, прямо на крыше гостиницы, сияла вечерами неоновая реклама, призывающая горожан и гостей города пить пиво, ибо напиток сей «питателен и полезен». Для социалистических времен с его перманентными и спорадическими атаками на алкоголизм, это был акт невиданного свободомыслия, тем более что местное пиво не отличалось, мягко говоря, высоким качеством. Да и вообще – никаким качеством не отличалось, и настоящее пиво напоминало только цветом. Поэтому и аборигены, и пришлые, и служивые предпочитали пить местное вино – действительно питательное, вкусное и полезное…

Поскольку отец мой был офицером, то и жили мы в соответствующем месте – в военном городке, носившем 15-й порядковый номер. Сразу скажу, что это был и остается по сей день единственный военный городок с двузначным номером, все прочие военные городки, в коих мне довелось пожить, порядкового номера вообще не имели, поскольку пребывали в данной местности в гордом одиночестве.

В ясли меня не отдали, но, как водится у занятых родителей, в 3 года отроду определили в детский сад. Причем сад был не обычный, но кастовый – исключительно для детей военных. Как я при таком окружении, таких примерах перед глазами (утром – одни военные, спешащие на службу, вечером – то же обилие мундиров, возвращающихся с этой самой службы домой) не сделался в итоге военным – ума не приложу. Ничего не остаётся, как списать эту аномалию либо на мой свободолюбивый, не терпящий фрунта, характер, либо на мою же, родившуюся вперёд меня, лень.

Впрочем, лирику в сторону. Перехожу к делу.

В детском саду я сразу же прослыл Великим Поцелуйкиным. И не зря. Я действительно любил целоваться (до сих пор обожаю обслюнявить кого-нибудь ликом понежнее), в особенности – целовать тех, кто мне нравился. Причем поначалу для меня не было разницы, кого чмокать в щечку – девочку или мальчика. А тех, кто артачился и сопротивлялся моей невинной ласке, я укрощал довольно просто и эффективно: нападал на них сзади, усаживал или укладывал на пол и, пользуясь внезапностью, зацеловывал строптивцев с запасом на будущее.

Примерно тогда же я обнаружил и осознал, что некоторые участки моего тела, если их трогать, доставляют приятные, а порой (особенно если их касались другие) чрезвычайное приятные ощущения. Самым многообещающим в этом плане был орган, который я до этого считал предназначенным единственно для мочеиспускания. Как же я ошибался!.. Но не будем пока забегать впёред, поговорим немного о мочеиспускании.

Идею притвориться в детском саду писуном мне подсказал один малый из нашего двора, действительно страдавший этой мокрой болезнью. Это был некто Вовчик – маменькин сынок, веривший до 10-ти лет включительно, что он у маменьки своей родился не как все – из причинного места, а благородно и благочестиво – из руки, прямиком из сгиба локтевого сустава, где у его родительницы якобы имелся и соответствующий шрам – как свидетельство этого чуда. По-моему, его попросту передержали в утробе. Месяца на два, как минимум… Его природный энурез понравился мне прежде всего тем, что для хронических писунов режим в детском саду в некотором роде не писан (каламбур дурацкий, случайный и я под ним не подписываюсь!): их не укладывают спать вместе со всеми во время тихого часа, а отправляют во внеочередные дежурства приводить в порядок игровую комнату.

Итак, я притворился страдающим детским энурезом, но желаемого освобождения от «тихого часа» поначалу не достиг. Зато впервые понял, точнее говоря, ощутил на себе универсальность закона, гласящего, что худа без добра не бывает. Худо было то, что со своей мечтой не ворочаться в постели днём, я пролетел, как фанера над Парижем. Добро же материализовалось в образе нянечки, которой было поручено будить меня посреди «тихого часа» с баночкой наготове и, держа мой писюн двумя пальчиками, уговаривать сделать в баночку «пи-пи». Пальчики у няни были пухлые и нежные, так что я уже не всегда мог себя контролировать, в результате чего мой писюн вдруг начинал увеличиваться в размерах, что приводило няню сначала в недоумение, затем в неискреннее негодование с оглядкой по сторонам – все ли детушки мирно почивают без задних ножек, – после чего наступала очередь смешливого восторга: нянечка присоединяла к указательному пальчику средний и начинала потихонечку водить своей восхитительной щепотью вперед и назад, и так до тех пор, пока я не издавал (якобы во сне) шумный вздох удовлетворения, переходящий в нечто, отдалённо напоминающее сладострастный стон. Я действительно испытывал оргазм, хотя обнаружить его наступление мне еще долгое время было нечем.

Уволилась ли нянечка сама или ее уволили за что-то – мне неизвестно. Факт в том, что меня перестали будить с баночкой и мой организм воспротивился этим эротическим лишениям самым энергичным образом, наградив меня действительным, а не мнимым энурезом. Воспитательница была вне себя, поскольку каждый «тихий час» в моем случае завершался мокрыми простынями. Однажды, видимо, впав в вакхический раж, это светило педагогики даже прибежало ко мне, мокрому и несчастному, виновато возлежащему в свежеописанной постели, с кухонным ножом, грозя лишить меня моего мужского достоинства на веки вечные. Я уже тогда понимал, что отсечением писюна проблема вряд ли решится, но мудро не стал вдаваться в подробности, устроив в ответ на членовредительскую угрозу форменную истерику. В результате я добился-таки того, чего домогался: меня перестали укладывать спать посреди дня, определив в бессменные дежурные по игровой комнате. Но так как, кроме меня, бессменного, полагалась еще и смена дежурных из двух деточеловек, то мы дежурили, как правило, втроем, что значительно сокращало время собирания и распределения по надлежащим местам разбросанных нашей старшей группой игрушек… Оставшееся до общего подъема время можно было посвятить каким-нибудь играм, для которых игрушки были без надобности. Если дежурили мальчишки, то играли во что-либо соревновательное: кто дальше прыгнет с места, кто точнее плюнет в мишень, кто выше описает кафельную стенку в уборной. А вот если со мной в дежурных оказывались девочки, то затевались семейные игры типа «дом-дом» или «визит доктора». Ничего такого особенно эротического в этих играх не было – так, кусочек попки, «уколы» сквозь трусики, воспитательные шлепки от «мамы» через шорты и т. п. Но однажды, дежуря в очередной раз с Олей и Кариной, мы после уборки, оказались в игровом тупике. Мне хотелось играть в «доктора» (все-таки верхняя часть девчоночьей попы обнажалась для «укола»), Карине – в «дом-дом» (что тоже было неплохо, потому как меня, в роли грудного младенца, якобы купали, «намыливая мылом», иногда задевая мои гениталии), а вот Оля заартачилась. Более того, принялась поднимать на смех «эти дурацкие игры» – как она выразилась.

Я не выдержал и самым серьезным образом предупредил насмешницу, что если она не прекратит сейчас же своё кощунственное зубоскальство, я подойду к ней и сниму с неё трусы. Реакция была неожиданной и обескураживающей:

– Подойди и сними, – сказала Ольга не менее серьезным тоном.

Я замешкался. Карина вытаращила глазки.

– Что, боишься? – подзадорила меня Оленька.

– Кто? Я? – возмутился я. После чего подошел и снял с нахалки трусы. Мужик сказал – мужик сделал! Нахалка не сопротивлялась…