Чтение онлайн

Что ж, коль скоро речь у нас зашла о сексуальных извращениях, нам не обойтись без пары тысяч слов и о самом распространённом из них, я имею в виду инцест.

Если верить Святому Писанию, все мы братья и сёстры, поскольку происходим от одной-единственной четы: Адама и Евы. Почему Господь избрал кровосмесительный путь преумножения рода людского, мне понять не дано. Да и никому не дано, ибо пути Господни, как известно, неисповедимы. Допускаю, что Всевышний, зная всё наперёд, опасался перенаселить планету своими двуногими любимцами. Если от одной четы нас уже около семи миллиардов на Земле обретается, то сколько бы нас было, слепи Творец несколько пар первочеловеков!.. Правда, инцест в самом неприкрашенном виде был допущен Господом лишь на самой начальной стадии селекционных трудов. Причем допущен не без колебаний, преследовавших Господа на протяжении всей допотопной эпохи. В какой-то момент он даже решил дать задний ход: превратить бывшее в небывшее, в черновик, угодивший в палимпсестическую мойку, и начать всё по новой, с красной строки на свежем свитке девственного пергамента. И если бы не Ной, он, пожалуй, так бы и поступил. Однако весь облик Ноя – человека достойного, праведного, справедливого – убедил Творца, что не всё было так ужасно в первой редакции, что столь неудачно начатую эпопею о человеке ещё можно спасти, оправдав предыдущее последующим. И Господь передумал. Отчасти. Но увы, сколько не искал, опять не нашел ничего лучше инцеста. Оно и понятно, если из всех живущих гомо сапиенсов спасаешь только одну семью, то трудно потом изобрести для размножения какой-либо иной, более достойный путь. Драчливые кентавры тому свидетельством (и что искал, и что не нашёл)… Тогда отложил Творец свои благие намерения относительно института размножения до лучших времён, до времён заветов и скрижалей, в коих и объяснил нам, что такое хорошо, и что такое плохо, в том числе – при выборе пары для продолжения рода. Именно этим можно объяснить тот неоспоримый факт, что человечество, несмотря на столь предосудительное начало, не выродилось вконец совсем, но только почти или отчасти… Увы, но заветы и наставления Господни не избежали общей участи взаимоисключающих истолкований. Одни истолковали запрет родниться с родными в тотальном понимания родства как такового, другие – в буквальном. Поэтому у некоторых народов кузены имеют полное право в открытую крутить романы с кузинами, а у других под запретом даже пятая вода на киселе. Что, впрочем, не исключает вполне определенного интереса, который могут двоюродные, троюродные и так далее братья и сёстры проявлять в отношении друг друга. Ибо не всех осознание греховности своих побуждений от этих побуждений отвращает, попадаются такие экземпляры, которых, напротив, раззадоривает и мобилизует на дальнейшие непотребства…

Всё вышесказанное, не относится к детям, которые, хотя и понимают, что делают что-то такое, за что взрослые не похвалят, но весьма поверхностно, совершенно не отдавая себе отчёта о впадении в смертельные или трудноискупимые грехи. Позже я понял, что Спаситель наш, Иисус Христос, говоря о детях и грозя ужасными карами тем, кто соблазнит «одного из малых сих», имел в виду не только педофилов, он смотрел глубже, давая понять понимающим, что малые сии и без помощи со стороны способны соблазниться сами по себе чем-нибудь запретным и неподобающим, ибо дитё оно и в прелюбодеянии есть дитё и ничего более того… Так и мы с моей кузиной, лёжа вчетвером (я, она, её младшая сестра и мой младший брат) на двуспальной кровати, и слушая, как её родители препираются на диване из-за секса, думая, что мы спим (папа хотел, а мама отказывала, ссылаясь на дежурную головную боль, общую соматическую усталость и кайфоломное присутствие дрыхнущей детворы, так что папе оставалось только горько напевать себе под нос, что – де «так они и жили: врозь спали, а дети были»), соблазнялись своим близким соседством по одним одеялом, когда она брала мою руку и доверчиво клала её себе в промежность под трусы, и отчаянно кусала край одеяла, дабы не сообщить сладострастным стоном о том, как ей приятно копошение моей руки именно в том месте, куда она её так удачно пристроила. На третий или четвёртый день, вернее, ночь мне надоело работать на два фронта, одной рукой доставляя удовольствие кузине, другой – себе, и я решил, что не помешало бы и ей принять не только пассивное, но и активное участие в нашем совместном грехопадении. Но стоило мне, взяв её руку, попытаться положить ее на свой писун, как она в испуге отдернула её обратно, еле удержавшись от вскрика. «Он не кусается», – шептал я ей едва слышно на ушко, но она то ли действительно не слышала, то ли в действительности не хотела слышать. Петтинг был страшен не тем, как его малюют, а тем, что о нём в те времена в отроческих кругах мало что знали. Приходилось тратить уйму времени на объяснения его безобидности, его категорического неподпадание под определение «половое извращение»… Исчерпав доводы убеждения, я решил перейти от слов к делу, в данному конкретном случае – к безделию: вытащил свою влажную руку из её трусиков, обтёр её об одеяло, повернулся на бок, спиной к упрямице, и притворился спящим. Долго мне притворяться не пришлось – через минут пять-десять, не дождавшись соответствующей реакции от кузины, я и в самом деле уснул…

Буду честным, меня так и подмывало сочинить, как пару ночек спустя кузина одумалась и сама первая залезла туда, куда до этого не смела, но увы, ничего такого не случилось, намечавшийся инцест закончился ничем, то есть чисто родственными отношениями, продолжающимися по сию пору…

Кстати, чтобы уж разом покончить с этой скользкой инцестуальной темой, расскажу, забегая на несколько лет вперёд, и о другом подобном опыте. Кузина с иной, материнской, стороны, как-то решила смутить меня каламбуром: дескать, спорим, я не смогу раздавить вот этот спичечный коробок ногой (говорится «ногой», подразумевается «нагой», нагишом то есть). Напугала ежика голым попиком! Я ей и нагой и ногой этот спичечный коробок раздавил как не фиг делать. А она, лишь только дело до освобождения моих чресл от трусов дошло, так моментально глазки свои ручонками прикрыла. Ах я бесстыдник!.. Бесстыдница та, которая такие нахальные вызовы не ведающим страха пред собственной наготой мужчинам бросает! Я уже рассказывал о бабушкиной соседке-идиотке (ищи выше, мой склеротичный читатель). Но она-то, сестрица моя троюродная, забору-то нашему двоюродный плетень, ни сном, ни духом об этом не ведала.

– Хорош, – говорю, – краснеть, бледнеть и призывно пукать.

Тебе же интересно хотя бы одним глазком взглянуть на него. Вот и зырьв оба, пока никого нету…

А она в амбицию: Я не пукала! Даже ручонки с глаз своих убрала от возмущения. А как убрала, так сразу в него, родимого, взглядом упёрлась. – Ух ты, какой интересненький! Какой миленький! Можно потрогать? – Ну дык! Зря раздевался, что ли? Не из-за спичечного же коробка и уж тем более не из-за мороженного, на которое мы с тобой поспорили, естество свое обнажал. А для восхищения – визуального, аудиального и тактильного. Вот и наслаждаюсь теперь всеми органами чувств. Мы ведь, мужики, не только глазами – как женщины ушами – любить любим. Мы весь свой сенсорный арсенал задействовать норовим…

– Ой! – вопит, – что это? Чего это он у тебя брызгается? Фу, липкая какая!..

– А это, – просвещаю, – сперма, малафейка, детородная жидкость такая. Ты, дурёха, руку-то не убирай, не то яйца мои, не до конца доенные, могут так распухнуть, что мошонку разорвут. Тебя же, между прочим, за членовредительство и посадят!..

Она, конечно, мигом ручку на место. Да не одну, обе – с запасом, значит. И с пречистым ликом страстотерпицы продолжает дойку, хотя ей явно не нравится на своей нежной кожице горячие струйки ощущать. Но ничего не попишешь – даже блондинке сидеть за решёткой не хочется…

Её без труда можно было и на трах развести. Но – облико морале, в смысле, – инцест-табу! Мы уже не дети, нам уже по четырнадцать-пятнадцать годиков. Интересно, а анальный секс с троюродной сестрой считается инцестом, или это из области невинных детских забав познавания особенностей анатомического строения противоположного пола? Как петтинг, например… А позу № 69 простит нам Господь или всё же осудит?.. Проверить, конечно, можно, но слишком уж долго конкретного ответа дожидаться придётся, ибо раньше чем на Частном Суде не ответит, а тогда уже будет поздно детские грешки чистосердечным загробным раскаянием замаливать…

Пионерский лагерь в нашем советском детстве являлся, по сути, предтечей грядущих испытаний вынужденным общежительством в армии и студенчестве. Раздельные – по половой принадлежности – спальни-казармы, такие же нужники, общая столовая, утренние построения, романтические мероприятия вроде диких плясок у сакрального пионерского костра, хоровое пение о счастливом детстве и революционной борьбе… Кстати, вопреки возвышенным представлениям нынешних недотёп, активно ностальгирующих по совку, пионерскими галстуками шеи отдыхающего контингента украшались только по официальным поводам: утром на обязательной линейке, и во время табельных дней (взятие Бастилии, Дня Военно-Морского флота, Дня Рыбака и т. д.), с их неизменными концертами самодеятельности, завершавшимися обязательной звонко-дебильной перекличкой (это когда заливать про счастливое детство начинает один пионер в строю на сцене, продолжает другой – про трудовые победы на пути к коммунизму, а заканчивает тридесятый – рассыпаясь в благодарностях перед родной партией. В финале – хоровое ура и слава, слава, слава, словом, тот же зиг хайль, только на русско-большевистском новоязе). Во всё прочее время как-то умудрялись обходиться без этих сакральных кумачовых тряпиц на выях, тем более – во время ежеутренних походов к морю с последующим коллективным купанием в нём под строгим присмотром воспитателей и спасателей. Удовольствия на пять минут, а дальше – вон из воды, пришла очередь следующей партии поплескунчиков, поскольку сразу на всех контролирующих глаз не хватает…

Честно говоря, меня эта купальная диета так достала, что я чуть не дал телеграмму родителям с просьбой приехать и забрать нас с братом обратно. Ведь я-то, будучи по натуре своей водолюбом и водохлёбом, рассчитывал не вылезать из моря часами. Слава Богу, не успел. В мой пионерлагерной жизни вдруг всё изменилось к лучшему. Во-первых, меня перевели из третьего отряда, где были собраны отроки 13-и лет, во второй, почти что юношеский (спасибо моей личной акселерации, позволившей мне вымахать на полголовы выше любого сверстника), во-вторых, я подружился (в смысле сошелся накоротке) с девочкой с актуальным именем Марина; наконец, в-третьих, узнав о моём юношеском разряде по плаванию, меня определили в спасатели. Отныне я был уже на особом, привилегированном положении. Мне больше не приходилось пылить в общем строю по дороге к морю, что проходила через мандариновую рощу, чувствуя на себе зоркий пригляд воспитателей, строго следивших, чтобы кто-нибудь не сорвал зеленого, ужасно кислого, сводящего рот жуткой гримасой, мандарина. Спасатели приезжали на автобусе за полчаса до начала процесса купания, и уезжали через полчаса после того, как последний отряд, змеясь по пригорку, скрывался в направлении мандариновых плантаций… И питался я теперь не за общим отрядным столом, а за особым, спасательским. Еда, правда, была та же, что и у всех, но зато порции были двойные, что позволяло, например, выбрать из соуса со свининой лучшие куски, а худшие проигнорировать… Да, а ещё нас не укладывали днём спать в виду тихого часа. Ни к чему было, поскольку мы высыпались на пляже… Именно тогда я понял: люди делятся на привилегированных, то есть таких, которым положено то, в чем другим отказано, и непривилегированных, которым ничего не положено, кроме того, что положено всем без разбору…

Кстати, упомянутая выше Марина оказалась первой и последней девочкой, которую я спас на воде, правда, не от утопления, а от медузы, из-за которой эта дурёха подняла страшный хай. Она, видите ли, где-то вычитала, что медузы ядовиты, и тот, кого медуза обожжёт своей ядовитой мантией, недолго после этого протянет. В общем, начитанность не всегда есть благо, иногда невежество предпочтительнее…

Обиднее всего в этой истории со спасением Марины было то, что не понадобилось делать искусственного дыхания. А я так на это надеялся, когда бросился в воду по первому же её воплю. Однако, когда тем же вечером после ужина Марина предложила мне пройтись с нею по расположению [5] , я подумал, что не всё ещё потеряно, что мои навыки спасателя мне вскоре пригодятся. И пригодились, только не вскоре, а целую неделю спустя. Оказывается в том городе, из которого была Марина (забыл упомянуть, что наш пионерский лагерь был подведомственным объектом Министерства Обороны, а значит давал приют офицерским отпрыскам всего военного округа), считалось верхом неприличия целоваться с парнем раньше, чем через неделю настойчивых ухаживаний с его стороны. Могла бы, между прочим, предупредить об этом заранее, а то я весь извёлся от рефлексии, дошел до того, что стал подолгу разглядывать свою сопатку в зеркале, искать на ней отталкивающего вида прыщи (прыщи, конечно, имелись, но вовсе не отталкивающие, а вполне, на мой вкус, приличные), словом, пал так низко, что будь мы не в лагере, а в городе, то наверняка докатился бы, по примеру некоторых недотёп, до дежурств в подъезде, умоляющих писем и одиноких слёз. Тогда же меня вдруг со страшной силой увлекла страсть к поэзии, которую я поначалу пытался удовлетворить сочинением стихов собственного изготовления. Увы, практически ни одно мое произведение не заслужило того внимания, на которое я, корпя, подобно Незнайке, над рифмами, рассчитывал. А ведь декламировал их я не только Марине, – пострадали многие. Впрочем, я всем этим бездушным упрямицам даже благодарен. Ибо не прояви они врождённого вкуса, я бы до сих пор, быть может, считал себя непризнанным гением, надоедал бы ближним и дальним своими невыносимыми виршами, словом, вовсю бы блаженствовал, поминая к месту и не к месту своих собратьев по злой участи прижизненного игнорирования и посмертного признания (Уильяма Блейка, Томаса Де Куинси, Лотреамона и многих, многих, многих других, ибо нет нам, непризнанным гениям, числа!). Спасибо вам, девочки, что не захотели клюнуть ни на это:

Потерпев неудачу с собственными стихами о любви, я начал заучивать наизусть чужие. Шедевры общепризнанных авторов. Властителей тайных дум и сокровенных помышлений. И знаете, дело пошло на лад! Им-то, авторам этим, может быть, действительно не дано было предугадать, как их слово поэтическое отзовётся, а я в этом деле со временем поднаторел. В предугадывании того, каким конкретно стихотворением (или циклом стихов – если попадалась слегка глуховатая к прекрасному особа) можно привести ту или иную девицу в приемлемое для любовного употребления состояние. Не поверите, но попадались даже такие оригиналки, которые млели от зауми лихих футуристов!.. Кстати, муссируя уши девушек и молодых дам стихами, я вскоре вычислил, что, кроме русской поэзии, они, как кошки на валерьянку, ведутся на французские стихи, хотя при этом зачастую ничегошеньки в них не понимают, кроме общеизвестных «лемур», «тужур» и «бонжур». Я даже поначалу усомнился – так ли уж только на французские падки, может, им лишь бы нерусское, лишь бы заграничное чего-нибудь, в том числе и стихи? Сунулся, было, с английской, освященной веками лирикой: