Чтение онлайн

И легла, разложив ноги по обе стороны от него, все еще полусидящего на согнутых коленях.

Затем, то ли ей стало вдруг неловко от бесстыдства, то ли она уловила в его взгляде что-то еще, ее настораживающее, снова приподнялась, снова обняла, одной рукой, левой, а правой взяла за подбородок, как школьника, повернула лицом к себе.

– Ну посмотри на меня, в глаза посмотри, разве я тебя когда-нибудь обманывала?

– Нет… - как школьник он и ответил.

– Значит, веришь ей?

– Да.

Она еще несколько секунд смотрела в его глаза, пока он не отвел от нее взгляда, затем мягко поцеловала закрытые губы. Снова опустилась на постель, закрыла глаза руками и прошептала чуть слышно:

– Господи, прости меня…

И застыла так.

– Я… - нерешительно начал мямлить он, - посмотрю Вас… как Ирку… можно?

– Да.

Подушку она из-под головы отбросила еще раньше, и он взял и, сам не понимая что делает, просунул ее под послушно приподнявшиеся ягодицы до самой спины так, что ее промежность выпятилась и как бы нависла высоко над простыней. Лег между ее ног лицом к лону, так близко, что мог различать кожные поры.

– Отто Вейнингер*** считал половые органы безобразными… Как он мог такое говорить?

– Он был мальчишкой, - улыбнулась она.
– Очень умным, но мальчишкой… Да и не только он так думал. Большинство так думает…

Мальчишкой. А он-то кто? Сильно взрослый? Как дите малое, уставился и любуется. Будто в первый раз видит…

Но стыдно ему почему-то не стало. Наоборот, как-то легко и просто на душе. Будто и вправду перед ним его Иринка… Никаких сомнений, никакого смущения.

– Она сейчас тоже так же лежит.

Он сказал это совсем спокойно, хотя представил себе так ярко, будто увидел воочию. Она почувствовала его спокойствие и не растревожилась, как раньше. Промолчала. Только будто судорога под лоном прошла…

Он погладил его ладонью. Светлые, пепельного цвета волосинки почти не кучерявились, как у Ирины, а расходились изогнутым веером от центра в стороны. Они были короткими, пушистыми и совсем не жесткими, будто она умывала их специальным шампунем.

– Вы их причесываете?

Она заходилась тихим смешком, но потом серьезно сказала:

– Нет, просто так привыкла разглаживать. А вообще, они так и растут. С детства. У Иринки почему-то нет. А у Светланки точь-в-точь как у меня. Ты видел?

– Нет.

– На бедрах и… там, между ними я лет десять назад почти каждый месяц депилировала… ходила к одной женщине, которая это умеет, горячим парафином… Все хотела одному мужчине понравиться… Теперь там волосы совсем не растут. Как она и обещала.

– Да. Так лучше. Кожа такая гладкая, ухоженная. Даже глаже, чем у Ирки.

– Я Ирку к этой женщине несколько раз пыталась отвести. А она смеется: я что, блядь что ли? Ой, извини… вырвалось… - она на самом деле смутилась.
– Нехорошее слово… ой, какое нехорошее… злое и обидное.

С минуту отмолчалась о чем-то своем горьком и затем продолжила:

– Увидишь, после сегодняшней ночи Ирка станет больше следить за собой и за этим местом… Вот увидишь… Она слишком к тебе привыкла, многого в себе не замечает…

– Да она и так очень аккуратная. Мне нравится.

– Аккуратная, но не очень ухоженная. Времени ей жалко. А это место женщина должна особенно лелеять… всю свою душу в него вкладывать… Любить, уважать… Святое оно… Отсюда реализуется в мир самое сокровенное чудо - человеческое дитя. Новая человеческая душа… Я все недоумеваю, как нужно презирать самих себя, чтобы называть это место срамным… Знаешь, как ее называют по науке? Официально, в учебниках? Срамные губы. В дословном переводе с латинского. Это какими придурками надо было быть ученым, чтобы так их назвать, не понимаю… ладно уж лживые попы, у них свои причины… но ученые?

– С Вашего этого места картины можно рисовать…

Засмеялась:

– Этого места… А как вы с Ириной это место называете?.. ну, в моменты особенной нежности, страсти…

– Когда как. Разное придумываем…

– Стыдно говорить?

– Да.

Они говорили тихо, но он различал каждое слово со всеми интонациями. Это самое место находилось сейчас в двадцати сантиметрах от его глаз, и он на самом деле любовался его таинственной красотой и изяществом. Лица ее он не видел, оно было там, впереди, за гладким овалом живота и выглядывающими из-за него конусами сосков.

Красавица писаная… Такая вот, оказывается, ее девочка… И у Иринки такая же красуня, и пусть этот Дима полюбуется, если умеет любоваться, и если Иринка тоже так ее покажет, как ему мама…

Покажет. Уже показала. И заманила уже.

А они все-таки у них немного разные. Отличаются.

Он сказал ей об этом.

– Да. У нее - царица.

– Тогда у Вас королева.

– Ты понимаешь разницу?

– У нее она властная. А у Вас нет. Мне так кажется. И почти совсем закрытая. И стебель вот этот у Вас длиннее. Словно страж, охраняющий сокровище…

– Витя… Ты бы… сумел говорить мне… "ты"? Не вообще, а… сейчас…

– Да. Я попробую. Наверное, смогу.

Великолепие амфорных рельефов и очертаний ее промежности казалось ему завершенным произведением искусства. Он так ей и сказал. А она ничего не ответила, только чуть вздрогнула стеблем. И тот слегка приподнялся, словно заволновался чужим притязанием. Мущинка. Сторож. Поразительно ровный и аккуратный. Словно выточенный.

Ее расставленные ноги иногда симметрично покачивались согнутыми коленками, а когда отклонялись в стороны шире определенного угла, щель слегка приоткрывалась, и он замечал в ее глубине розовые лепестки нимф. Вся кожа промежности была у нее удивительно гладкая, без пупырышек, родинок и даже слабых проявлений пигментации. Совсем как у юной девочки. Губы были почти свободны от волос, только вверху, там, где из ямки, очень похожей на ребеночью, начинался стебель, их покрывали редкие пушистые волосинки. Это были на самом деле губы, к таким губам тянуло прикоснуться своими…

Словно чувствуя его мысли она на несколько мгновений судорожно сжала бедрами его голову, но тут же отстранила в стороны, так далеко, что губы полностью разомкнулись.

Он наклонился и осторожно прильнул к ним своими губами.

Они оказались прохладными и очень нежными, он даже испугался, что поранит их своими, шершавыми…

Она застыла.

Кожа легко бралась кончиками его губ, легко оттягивалась, но когда он ее отпускал, упруго возвращалась назад. Он повторял это с каждым следующим сантиметром, от верхней до нижней ямки, переходя с одной стороны на другую… Потом, ласково оттесняя губы в стороны, проник вглубь, где сразу почувствовал мягкие лепестки, стал легко втягивать их, то совсем чуть-чуть, то глубоко на язык, шевеля, теребя и прижимая их к небу. Они оказались такими же эластичными и объемными, как у Иринки, только у Иринки они всегда торчат из-под щели, а у мамы почему-то оказались спрятанными внутри. Потом нашел языком углубление, зашел в него, будто спустился с горки, там оказалось влажно и тепло… Почувствовал, как в верхнюю губу стал упираться все более напрягающийся бугорок, переместился к нему, прихватил губами и тот потянулся к нему плотным штырьком, удерживаемым с двух сторон натянувшимися уздечками…

В голове приятно закружилось, зашумело… Под языком оказывалось все больше приятной влаги, и он слизывал ее, как сок с ягодной мякоти… и тот казался ему необыкновенно вкусным, немножко терпким, дурманящим, не похожим на Иринкин, у которой он тоже приятный, но не до такой же степени…

Руки сами потянулись вверх, сюда же, легли ладонями в ямки по краям губ, мягко заскользили по гладкой, ухоженной коже, от ягодичных складок вверх до выступающего упругим пригорком лона, покрытого пушистыми волосинками, и снова вниз до придавленных к подушке мягких ягодиц…