Эротические страницы из жизни Фролова
Шрифт:
– Я совсем чистая. Правда.
Ну и что, что чистая? Он верит.
Ее протяжный вздох, - вздох великолепной человеческой самки, принимающей в себя жаждущую живой горячей мякоти мужскую плоть - словно эхом наполнил всю комнату. Эхом. Да, именно эхом - слышимым от неслышимого. Того самого…
А вслед за этим она заплакала. Совсем не скривилась, нет - ни один мимический мускул не нарушил изящной симметрии ее лица, - просто хлынули из глаз слезы и она жалобно-сладострастно захныкала - то протяжно, то прерывисто, как бы задыхаясь от внезапно нахлынувшей радости.
Он осторожно лег на нее и стал слизывать со щек слезинки. Замер, хотя в паху все аж кричало: двигай, двигай, долби ее, долби! И дергалось все внутри влагалища само собою…
Нет. Может быть, в другой раз. Не сегодня. Сегодня она слишком слаба, может и не вынести… И он украдкой приглядывался - не стало ли ей плохо, не закатываются ли глаза, не слишком ли спешит ее сердце.
Ничего подобного. Она чувствовала себя превосходно. Она находилась в своей стихии. Ее тело вышло из-под власти одной и перешло под власть другую. И она стала самой собою. Самою собой.
Д р у г а я в л а с т ь…
Вот она. Он чувствует ее своими руками. Всем своим телом. И всеми органами своей души.
Вот она.
Точно та же. Точно такая же.
Только намного более откровеннее и обнаженнее. Открылась ему вся, какою она есть. Во всем своем великолепии. Во всей своей блистательности. Все еще таинственная, но уже зримо очевидная. Всепроникающая и всепоглощающая. Ласковая и жестокая. Ублажающая и дурманящая. Радужно-искристая и в то же время жуткая своей исходной мистической чернотой…
Глаза Флоры сузились в тонкие щели. Влажные от слез белки и розовые треугольники конъюнктивы в уголках все еще сверкали блестками, а радужки и зрачки, наоборот, покрылись поволочным туманом. Она смотрела и ему в глаза, и в то же время в какую-то одной ей известную даль. Ее тело реагировало теперь на каждое его касание, чем бы и чего в ней он ни коснулся - рукой, животом, грудью, щеками, губами, - и реагировало как бы помимо ее воли, само по себе, а она лишь прислушивалась к своим ощущениям и наслаждалась ими.
Нет. Вовсе не само по себе… Он видел, он почти физически ощущал, откуда происходят эти щекотания кожных, тканевых и органных чувствительных рецепторов, и чем вызываются эти тонкие элективные движения отдельных мышечных волокон под кожей, в слизистых оболочках, во всех органах и тканях ее тела…
А в ответ на это и в нем самом уже поднимался из глубины его внутреннего пространства тяжелый и мощный сгусток энергии. И она его тоже стала ощущать своим собственным телом, и готовилась к покорности, к подчинению, к услужливому участию; но он то знал теперь, чего на самом деле она ждет, и кому на самом деле покоряется…
И не спешил. Долго, очень долго лежал на ней почти неподвижно, то и дело дразня ее мякоть легкими подергиваниями своего послушного джентльмена, осторожными подталкиваниями шейки матки вверх, почти воочию представляя, как та пытается преодолеть свою непомерную тяжесть и подняться на своих крыльях, образованных трубами, яичниками и широкими связками - в каком-то учебнике он видел подобную картинку…
И ждал, когда она сама заходится под ним.
А когда заходилась, прижал ее плечи к постели - так, что они стали неподвижны. И вся верхняя половина тела оказалась как в тисках. И тогда задергалась ее промежность - вверх, вниз и в стороны - но он не послушался этих движений и прочно держал ее насаженной на своем почти уже окаменевшем стержне. И тогда, наконец, затрепетало влагалище. Потом сжалось и тут же разжалось. И еще раз. И еще.
Пронзительный протяжный визг вдруг разрезал комнату напополам. Что-то с грохотом упало на пол со стены. С какой-то тумбочки рядом подскочило совершенно одетое мужское тело - это оказался ее муж - кажется, Валентин. Или что-то в этом роде.
А она выдала такую роскошную струю, что вся их промежность моментально стала мокрой, и с волос обоих потекли на постель обильные, горячие потеки. И вылила еще, и сразу снова еще, а он и не собирался вынимать, а она все лила и лила - на него, на себя, и на постель…
И вдруг снова захныкала. Сначала совсем тихо, а потом все громче и громче. Скривилась и покрылась глубокими морщинами несдерживаемого плача, покраснев лицом и шеей, задрожав подбородком и ладонями.
Он сразу изъял из ее отверстия свой отросток, а оно так и осталось зиять, обнажая внутренние поверхности влагалища, из которого продолжала истекать прозрачная жидкость.
Он уже совсем не переживал за нее - знал, что с нею все в порядке, очень даже в порядке - пусть плачет, пусть выплачется, ей есть о чем выплакиваться…
И стоял так над нею на коленях, посреди соломенно-желтой лужи, расплывшейся между ее широко раскинутых ног, абсолютно уверенный, что в этой луже нет ни капли мочи***, что это та самая жидкость, которую он помог ей собрать в том самом, пустом, черном пространстве, глубоко-глубоко, почти за самым горизонтом событий…
Ну вот. Надо же… Жена гинеколога…
А гинеколог в это время все пытался понять, почему она плачет. Гладил ее щеки, целовал, успокаивал. Что-то растерянно бормотал ей в лицо. Пока она не ответила ему сквозь плач:
– Пить…
Конечно, ее теперь захватила жажда…
Валентин всполошился, оглянулся на тумбочку, на подоконник, но, ничего там не обнаружив, бросился из комнаты за водой.
И тогда она снова подняла глаза на Виктора. На его тонкообрезиненный перпендикуляр, все еще торчащий высоко над ее промежностью. И глаза тут же озарились. И она внезапно поднялась - будто и не было никакой слабости или какой-то там сердечной болезни - просто и легко подняла туловище, не сводя и не сгибая ног. Словно магнитом подтянутая. И спешным, но ловким движением освободила этот магнит от резины. И ухватилась за него руками и губами. А у него началась эякуляция почти сразу же - она и нескольких фрикций не успела совершить. И стала жадно глотать. Так жадно, будто спешила успеть до прихода мужа. Но не успела. И продолжала глотать, не обращая внимания на него, появившегося рядом, с чашкой в руке. Выдаивая остатки обеими руками, выглаживая их из него, начиная из-под самой мошонки. И плотно присосавшись широко раскрытыми губами к головке, чтобы не дай Бог не потерять ни капли замечательного эликсира жизни.
Именно так она и воспринимала его жидкость - даже ее муж понял это. Она не просто пыталась утолить жажду…
Но от воды потом почему-то отказалась - сразу опрокинулась навзничь, широко разбросав руки и закрыв глаза.
Каково же было ему - ее мужу… Вода в чашке плескалась так сильно, что выплескивалась на пол. И он совершенно не понимал, что ему делать. К жене и не притронулся. Как бы обронил чашку на тумбочку и пошел поднимать упавшую картину. Прислонил ее к стене. Потом вернулся, пощупал пульс на ее руке. А она никак не отреагировала. Она уже крепко спала. А Виктор все сидел между ее ног.