Чтение онлайн

Спал он прекрасно, поднялся бодрым, жизнерадостным и тут же позвонил Зиничу.

– Слушаю, – глухим, словно из преисподней, голосом откликнулся Толик.

– И прекрасно, мальчик, – сказал Юрий Петрович, – станешь слушаться, будешь жить на свободе долго и красиво. Я говорю из Москвы…

– И черт с тобой, старый хрен, я уматываю, – зашептал Толик. – Тут совсем плохо стало, твой земляк копает, мне ждать нечего.

– У тебя здоровые инстинкты, мальчик, кому в зону хочется? Ты будешь сидеть тихо, кушать и пить в «Приморской», в той же компании, и получишь за это деньги. Завтра в восемь утра я тебе позвоню, если телефон не ответит, отобью соответствующую телеграмму. Пока в уголовном розыске товарищи зарплату получают, мне самому тебя искать недосуг. Ты меня понял?

– Ну? – прошептал Толик.

– Не слышу?

– Понял! Шучу я, нервы.

– У всех нервы, будь здоров. – Юрий Петрович положил трубку, тут же набрал номер Артеменко и, когда, тот ответил, сказал коротко: – Володя, жду тебя в одиннадцать у входа на Центральный рынок.

Ветер гнал тучи, торопился, словно извиняясь за опоздание, выглянуло солнце, улыбалось ласково и мягко. Люди высыпали из гостиниц, санаториев как по команде и, еще не веря, блаженно улыбались, глядя на небо. Большинство оделось празднично, ярко и, несмотря на свежий ветерок и непросохшие лужи, легко, совсем по-летнему. Лишь отдельные скептики с унылыми лицами не решились расстаться с плащами и зонтиками. Молодежь в фирменных джинсах, в белых брюках, как в Рио, в кроссовках, исключительно долговязая, не разберешь, какого пола. Пальмы, роняя тяжелые капли, поднимали листья к солнцу, благодарили за тепло и заблаговременно молили о пощаде, по многолетнему опыту зная, что дождь – плохо, но жара и пыль – еще хуже.

На набережной современные статуи воздевали к небу облупившиеся гипсовые руки, призывая гнев на головы своих создателей. Старинная скульптура была равнодушна к капризам погоды: потемневшая бронза позволяла людям понимающим любоваться своей патиной, а мрамор был равнодушен и холоден, его не волновала погода, мрамор пережил слишком многое.

Юрий Петрович тоже пережил достаточно, но хорошая погода его устраивала. Хотя он, как и легендарный предок, «не любил большого скопления честных людей в одном месте», тем не менее лучше затеряться в сомнительной компании, чем наслаждаться опасным одиночеством. Он перекинул пиджак через руку, ослабил узел галстука и прогуливался у «Приморской», поджидая своего лучшего ученика.

Юрий Петрович не проходил специальной подготовки и не был знаком с работой зарубежных спецслужб, однако не желал встречаться с Володей, если последний прибудет в сопровождении. За физкультурником наблюдали, могут интересоваться и Артеменко.

Володя вышел из гостиницы, был, как всегда, элегантен: кремовые брюки, ботинки в тон, фирменная белоснежная рубашка. Юрий Петрович смотрел на ученика с легкой завистью. Умен, осторожен, нежаден, жить умеет; очень жаль, что ему придется умереть так рано. Когда он, обогнув здание гостиницы, направился к центру, Юрий Петрович следом не пошел, а внимательно присматривался к окружающим. Ему повезло, к гостинице подъехало такси, высадило пассажиров. Юрий Петрович сел в машину, обогнал Артеменко на несколько кварталов, дал шоферу десятку и попросил подъехать к рынку через час. Он не подошел к Володе ни у входа, ни на самом рынке, приглядывался, выжидал; лишь когда Артеменко, купив цветы, направился назад к гостинице, Юрий Петрович пересек ему дорогу – сел за столик открытого кафе и заказал мороженое.

Володя сел рядом, тоже заказал мороженое, молчал, разглядывал проходивших мимо женщин.

– Наконец-то погода наладилась. – Юрий Петрович отметил, что ученик осунулся, под глазами тени, пальцы слегка дрожат. – Тебе надо позагорать, возраст проступает, пьешь наверняка.

Артеменко достал из заднего кармана фляжку, сделал несколько глотков.

– Сердишься. Я же тебя не контролирую, помочь хочу, потому и болтаюсь в городишке вторую неделю. Кто машину испортил?

– Раньше не знал, теперь думаю, что ты, – ответил Артеменко. – Сдается, я тебе больше мешаю, чем этот придурок.

– Ясное дело, я тебя в Москве не мог достать, надо за тысячу с лишним верст вывезти. Ты из-за своей девки по фазе двинулся. Не можешь сообразить, как заставить Зинича лекарство принять не в гостинице, а у себя дома, так и скажи. Спроси у старших, они тебе разумным советом помогут.

Гуров заснул, когда окно уже налилось полным светом. В семь его разбудил телефонный звонок.

– Нет, – сказал Отари. – Люди работали вечер и всю ночь, твой с зонтиком, видно, улетел. Зинич тоже никуда не бегал, к восьми отправился в санаторий.

– Собери ребят у себя дома, я через час приеду. – Гуров сел, ему казалось, что за левым ухом прилепили нечто постороннее и тяжелое, плечо ныло…

– Ты мне не веришь?

Гуров услышал в голосе майора обиду и разозлился:

– Как оперативника я тебя мало знаю. То, что могу сделать я, ты сделать не можешь.

– Нехорошо говоришь.

– Да, дорогой, я умру не от скромности. Ты втянул меня в историю, так что терпи, собери людей, приготовь мне кофе и жди.

Гуров брился, глядя на себя в зеркало, и пытался представить, каким был пятнадцать лет назад. Тоненький, стеснительный, интеллигентный мальчик с огромными синими глазами. Хорошо, блондинистый, седину почти не видно, глаза еще не выцвели, краснеть практически разучился. «Что со мной? – рассуждал он. – Совести меньше стало, а наглости прибавилось? Переродился в максималиста. Кратчайший путь к цели есть прямая, укладывай рельсы, катись, и неважно, если раздавил чье-то самолюбие. Ты стремишься совершить большое добро, и маленькое зло тебе простят?» Он критиковал себя, урезонивал и стыдил, и не замечал, что не становится добрее и снисходительнее, а добивается обратного результата, наливается упрямством и злостью. Почему Отари думает только о себе? Веришь – не веришь, что за детские игры? Вот пока мы выясняем отношения, прикончат человека, тогда и пофилософствуем всласть и коньячку выпьем.

Гуров надел костюм, белую рубашку с галстуком: для выполнения задуманного требовалось выглядеть парадно, раздражать не только содержанием, но и внешним видом. Чиновник из Москвы, заскорузлая душа, чистенький, самовлюбленный.

Он вошел на веранду дома Отари, поздоровался кивком, руку хозяину пожал не глядя, занял место во главе стола.

– Прошу садиться. – Гуров придвинул чашку кофе.

Семь оперативников, трое совсем мальчики, разноголосо поздоровались. Отари взглянул на Гурова удивленно, поглаживая голову, вздохнул и подумал, что подполковник человек умный и опытный, но повел себя неправильно, следовало с каждым за руку поздороваться.

Гуров молчал, лицо у него было надменное, уголки губ брезгливо опустились, он допил кофе, вытер руки белоснежным платком.

– Работаем плохо, лениво, словно из-под палки. Человека в вашей дыре найти не можете. В Москве, – Гуров поднял палец, – находим! Мне ваш майор ночью одну завиральную идею изложил. – Он наступил Отари на ногу. – Я не верю, но пробуйте… Ваш начальник, – Гуров покосился на опешившего Отари, – думает, что человек, которого вы разыскиваете, перекрасился, съехал с частной квартиры и живет сейчас в гостинице.

Оперативники заговорили на непонятном языке, затем старший по возрасту сказал:

– Может. Отари Георгиевич правильно думает.

– Начальник всегда прав! – Гуров рассмеялся, кивнул на пустую чашку: – Кофе, пожалуйста. Если вам хочется своего начальника защитить, действуйте. Я не верю, но не возражаю. Вчера около четырнадцати часов в гостиницу – не «Интурист», но солидную гостиницу, – поселился одинокий мужчина. Приметы: лет шестидесяти, среднего роста, среднего телосложения, одет хорошо. Москвич. Даю вам три часа, выполняйте.

Оперативники нерешительно поднялись, смотрели на майора Антадзе.

– Прошу, ребята, – сказал он, опасливо покосившись на Гурова, – я жду вас в кабинете.

– Если все это не бред и вы человека найдете, наблюдение не вести, только сообщить и вновь собраться у товарища майора. Выполняйте!

– Да, да. – Отари, провожая товарищей, спустился с крыльца.

Гуров слушал незнакомую речь, снял пиджак и галстук, потер шею и плечо.

– Очень злые ушли, – сказал Отари. – Ты очень хитрый.