Чтение онлайн

Смоляк еще подумал, хватаясь за «авось», «может быть», но тоже сдался.

— Как же мы запишем? — спросил Робей. — За что.

Смоляк что-то диктовал, потом еще о чем-то говорили, но Хитрович уже не слышал. Он чувствовал, как у него подергивается плечо, вздрагивает какой-то живчик на щеке, но удержать их не мог и не старался.

Скоро библиотека опустела. Хитрович слышал, как Ветров, вышедший последним, грубо у кого-то переспрашивал: «Ну? Кто? Ну и что же? Ладно».

В библиотеку вошел Шерстеников, он с кем-то говорил, оборачиваясь головой в ленинский уголок, но, взглянув, на Хитровича, вдруг осекся, забыл, видимо, зачем он вошел, и на. цыпочках заторопился обратно. За дверьми он кому-то злобно шипел: «Тише, чертяка! Чего гремишь? Читать людям мешаешь только».

— Все? — спросил у себя. Хитрович. Прислушался и, вдруг поднявшись, убрал голову в плечи, до хруста сжал кулаки, как будто приготовляясь от кого-то защищаться.

— Все! — вслух твердо ответил он. — Все! Слюнтяйство все... Точка! Сматывай ноты к чертовой матери! Точка-а!.. — он сжал челюсти и, сдерживаясь, чтобы не закричать, зашипел: — Эх ты-ы! Слюнтяй!

Было много солнца, оно половодьем заливало реку, песочный пляж, прибрежные кустарники и все, все, что было на земле. А на земле еще были красноармейцы, они были голы, с коричневыми, начинающими чернеть телами. Они бегали по пляжу, «солили» друг друга песком и бросались в солнце звонкими криками и смехом. Солнце вздрагивало, плавилось и обдавало красноармейцев новыми пригоршнями света, тепла, бодрости и непринужденного веселого веселья. Когда проходило известное время, гам и болтовня разрывались громкой командой:

— Станови-ись!..

Красноармейцы, задевая друг друга плечами, бежали к воде, строились в одну шеренгу и равнялись по командирам, стоящим на правых флангах взводов. Гарпенко в синих трусиках становился на середине и оглядывал шеренгу через головы.

— Внимание! Раз... — говорил он и поднимал правую руку.

Красноармейцы прерывали дыхание, мерили взглядами воду.

— Два!.. Левую ногу отставить назад...

— Три!

Гарпенко подпрыгнул одновременно с эскадроном и булькнул в воду почти в двух метрах от берега. Река охнула и заплескалась. До середины реки шеренга голов и плеч плыла сравнительно ровно, только один Гарпенко оторвался от нее и плыл впереди перевалкой, до половины выкидывая себя редкими, но сильными саженками. Дальше кое-кто стал отставать, отдельными точками пятная след эскадрона. В двух-трех метрах от противоположного берега командир встал на ноги и, оправляя волосы, оглянулся. На уровень его подплывали Липатов, Карпушев и комвзвода Леонов. Из второго взвода первыми плыли Робей и Граблин. Робей оглядывался и кричал:

— Силинский! Саженками! Не отставай.

Гарпенко взглянул на третий взвод. Командир Маслов, выбиваясь из сил, неистово шлепал, брызгался и плыл в сторону, на второй взвод. Красноармейцы плыли за Масловым грудой. Далеко от них лицом вверх чернела голова Люшкина. Через полминуты голова Люшкина колыхнулась, он повернулся на бок и, поблескивая плечом, поплыл догонять.

Равняясь с командиром эскадрона, красноармейцы вставали на дно и бросками, хватаясь за воду, бежали на берег.

— Наш взвод — первый! — кричит Баскаков, сгоняя с себя воду ладонями.

— Да, ваш взвод... от заду! Когда у вас Миронов и Савельев пришли?

— Мало ли что! Зато нас трое пришли первыми из всего эскадрона.

— А мы пришли сразу, — кричит Карпов, — как один.

— А Люшкин-то, тоже сразу?

— Люшкин — слабый. Люшкина и считать грех.

— А Миронова с Савельевым не грех считать?

Командир ходил между толпившихся красноармейцев и смеялся. Комвзвода Маслов приложил ладонь к уху и прыгал на одной ноге, выгоняя из уха воду. Рыжеватый чуб его слипся в одну сосульку и шлепал Маслова по носу. Леонов стоял напротив него и задорно хохотал.

Потом эскадрон опять бросился в воду, гоготали, фыркали, река плескалась и аплодировала. На своей стороне красноармейцы обтерлись и легли на песок отдыхать. Между ними, перешагивая через тела, ходил лекпом в малиновых трикотажных трусиках, щупал пульсы и отсылал некоторых в тень кустов.

С кипой газет и журналов из казармы прибежал Шерстеников. Он искал глазами военкома Смоляка, не нашел и, тихонько подойдя к командиру, прошептал ему несколько слов на ухо. Командир схватил у Шерстеникова газету и быстро развернул ее. Он не читал, а глотал передовицу и телеграммы залпом. Вскоре красноармейцы вскочили и сели лицом к командиру. Командир уже читал и говорил вслух, в голосе его звучали ноты тревоги и настороженности. Все газеты сегодня кричали об открытии советской границы китайскими белобандитами, о нападении их отрядов на наши погранчасти, села и деревни, о беспримерно зверской расправе с красноармейцами, советскими трудящимися, о захвате железной дороги, тысячных арестах служащих, о концентрационном лагере, за несколько дней переполненном советскими трудящимися, о недвусмысленных маневрах империалистических морфлотов и прочем, говорящем о начале мгновенно во весь рост выросшей военной опасности.

Нападение!.. Интервенция!.. Провокация на войну! Происки империалистов начать генеральное наступление по всему фронту советских границ!

Тревога!

Головы красноармейцев вскружились, зрачки расширились, как перед вспыхнувшим экраном кинематографа. Телеграммы и статьи читались командиром одна за другой.

Тревога! В стране тревога!

Строчки телеграмм, передовица, резолюции протеста рабочих митингов развертывали опасность во всей ее грандиозной значимости надвигающейся мировой катастрофы.

Взревели гудки советских фабрик, заводов, шахт, электростанций, депо и предприятий; взвыли сирены судов, автобусов, паровозов и автомобилей.

Тревога! Тревога!

Радиостанции мечут молнии призыва и мобилизации. В колхозах, совхозах, селах и деревнях ударили набат пожарные каланчи и колокольни.

Тревога!

Поднимается народ советский.

Идут...

Идут колонны рабочих и колхозников, идут густые, нескончаемые вереницы крестьян.

Идут, идут, идут!

Заревом тревоги и решимости полыхают развернутые знамена.

Суровые лица сливаются в многоликую когорту революции.

Идут путиловцы, амовцы, златоустовцы, криворожцы, бакинцы, ивановцы, нижегородцы, халтуринцы. Снимают забрызганные алебастром фартуки магнитоторцы, днепровцы, челябинцы, ростовцы, харьковцы и нижегородцы. Втыкают в землю лопаты и кайла турксибовцы, апатитовцы, чусовцы. Бегут в избы красные партизаны, откидывают с деревянных, скрипучих кроватей пологи и вынимают завернутые в тряпье винтовки, берданки и самодельные шашки, хранившиеся с гражданской войны.

К оружию! Тревога!

А там, на дальневосточной границе, бьются пограничники, кровью заливают советскую землю. Бандитские шайки, регулярные части белокитайской армии наседают, за ними чернеют вожжи с концами, протянутыми в Англию, Америку, Францию.

Слабеют пограничники. Единицы их без сна и отдыха отбиваются последними патронами. На помощь им, подобрав полы шинелей, бегут красноармейцы пехотинцы, на карьере идут эскадроны и батареи. В портах гремят якорные цепи «Авроры», «Марата», «Парижской Коммуны». Суровеют красноармейские лица, узловатые пальцы крепче сжимают древки пик, ложа винтовок, боевые шнуры пушек.

Бьются... Бьются... Бьются...

А в стране — митинги.

...Провокация! Попытка империалистов навязать нам войну! Это — звено из цепи подготовки империалистами интервенции. Попытка сорвать пятилетку. Будь готова, Красная Армия!

Жарче вспыхивают кочегарки, гуще дым заводских и фабричных труб, сильнее удары молотов, яростнее фырканье совхозных и колхозных тракторов, глубже врезаются в землю мужицкие сошники...

...Плещется серебряными струями Мста. Тихо шелестят прибрежные кусты. По-мирному, по-домашнему висят на них вымытые платки, полотенца и портянки.