Эскадрон комиссаров
Шрифт:
Голый, с коричневыми, до блеска отполированными солнцем телами сидит эскадрон. Поднявшиеся вперед груди готовы принять удар и дать отпор, и руки, не замечая, не чувствуя, царапают песок, пальцами глубоко вонзились в него и гребут к ладони, жмут до скрипа, до хруста в суставах.
Командир говорит. У него зеленые, светящиеся глаза и слова тяжелые и острые, как снаряды. Он говорит «мы», и красноармейцы беззвучно повторяют за ним тоже «мы».
— Мы должны быть готовы! Революция каждую минуту может скомандовать: «Садись! Пики к бою! Шашки-и!..»
Глаза красноармейцев темнеют, наполняются силой, страшной, немой.
— Мы хотим мира, чтобы выполнить свою пятилетку. Мы откупаем этот мир всем, за исключением наших завоеваний. Но капиталисты не хотят дать нам мира, они хотят ускорить развязку великой мировой драмы. Так пусть знают они, что это будет их последним историческим ходом.
— А пока... пока мы дома. Копим силы. Учимся. Мы знаем, что храбрость перепившихся русских офицеров — «шапками закидаем» — петушиная храбрость. Для победы требуется трезвая, упорная учеба. Победа, к которой мы идем, — это работа, преодоление трудностей, учеба, учеба и еще раз учеба, и потом бой, и тогда уже сокрушительный, до полной победы. Каждый удар заводского молота, каждая новая борозда пашни, каждый наш удар клинком, укол пикой, выстрел дробинкой и есть настоящий бой.
Командир говорил еще о маневрах, которые должны быть боевой репетицией, о социалистическом соревнований и кончил, а красноармейцы все еще сидели не переводя духа. Тревога отстаивалась в них густым осадком, в ушах еще звенели строки телеграмм, гудки заводов, слова командира.
— Товарищ командир! — шепотом спросил Шерстеников. — Тут еще письмо от шефов. Вскрывать иди нет?
— Прочти сам вслух, — коротко, пересохшими губами приказал Гарпенко и объявил красноармейцам: — От шефов письмо, товарищи, Шерстеников прочтет.
Шерстеников разорвал конверт и вытащил из него исписанный на машинке лист бумаги и еще маленький конверт.
— Для помещения в стенгазете «Красная пика».
Привет бойцам и командирам эскадрона от рабочих, работниц и служащих завода!
Дорогие товарищи!
К выполнению внепланового задания правительства мы приступили и надеемся выполнить его на сто процентов. Нами на лесозаготовки мобилизовано 18 рабочих и организована бригада в 21 человек. Заимообразно, до получения из центра, мы отдаем из распреда мануфактуру, табак, сахар и обувь. На это мы обмениваем у крестьян сухие бревна и пока до поступления с заготовок обеспечиваемся. Задание выполним, в этом будьте уверены. Завод механизируем, бревна теперь подвозятся на цепях машиной. Ставим еще пилы, так что производительность поднимаем не на десять процентов, а на тринадцать. Обязательство по себестоимости тоже выполним с превышением.
И еще сообщаем, что в ответ на наглые вылазки китайских белобандитов мы организовали осоавиахимовский батальон под названием «Халтуринский» и обязуемся дать государству одну речную баржу экспортных досок сверх плана и вызываем вас на боевое проведение маневров и на организацию колхоза.
Да здравствует Красная Армия — боевой страж социалистического строительства!
Шерстеников кончил и, оглядев письмо со всех сторон, сказал командиру:
— Тут еще одно.
— Погоди, — остановил его Гарпенко. — Ну как, товарищи, принимаем? — спросил он у эскадрона.
— Принять!
— Хорошо. Поручим военкому и Робею составить наше обязательство, а потом на собрании обсудим. Нет возражений? Читай, Шерстеников, дальше.
Шерстеников вскрыл второе письмо.
— Тут от Фадеича, — улыбнулся он эскадрону.
Красноармейцы задвигались, лица посветлели.
— Здравствуйте, товарищи красноармейцы, все сообща. Спасибо за уважение и за письмо. Спасибо. Только на заготовку-то я не поехал, не пустили варнаки-то наши. А сердце у меня, у старика, болит, не ладно что-то на Дальнем-то Востоке. Наши-то заводские хорохорятся, шумят, а все-таки тревожно. Тревожно что-то, время не пришло ли. Наказ мой вам: учитесь хорошенько, чтобы из рук шашка не выпала. В случае чего — отбивайтесь. Отбивайтесь до последнего, не вынуждайте наших работу бросать. И чтоб у вас чин чином, а если которы начнут чего, сами приструньте. Не маленькие, должны разобраться, что к чему. А приехать некогда, на работу встал опять. Кончите маневры, тогда уж увидимся.
Плывут улыбки на лицах эскадрона, отмякли глаза, и видят они старого деда — героя труда Фадеича, у которого «что-то сердце болит», который наказывает, «чтобы все было чин чином». У Фадеича обвислые зеленеющие усы, от глаз разбегается много-много складок и морщин, но глаза еще не потухли, в них еще отсвечивает опыт трех революций, героические усилия победившего народа, в его глазах бывает большая любовь и суровая каменная ненависть.
Глава шестая
1
Начиналась пора отрядных учений, приближались маневры. В эскадроне лихорадочно готовились к ним, пересматривали и чинили снаряжение, перековывались кони, ремонтировался обоз. Шерстеников. готовил специальный номер «Красной пики». В штабе разрабатывался план эскадронных учений, как преддверия к учениям с полком. Гарпенко, теперь уже в силу необходимости, бросил канцелярию и руководил учениями сам.
В пятницу утром, сразу после завтрака, был подан сигнал седлать. Тотчас же второй и третий взводы уехали через Горбатый мост на Бронницы.
Первому взводу было приказано форсировать Мсту и сосредоточиться на южной окраине белогорского леса. В десять часов тридцать минут, после благополучной переправы, командир первого взвода получил приказ произвести разведку противника в Бронницах, занятых «синими».
Леонов повертел карту и наконец, видимо, на что-то решившись, круто повернул ко взводу.
— Сади-ись!
Взвод вырос в седлах, наскоро подравниваясь. Леонов подъехал к фронту и, рассказав обстановку, заявил, что сегодняшняя задача разведать главные силы противника — очень ответственная задача, и бойцы должны проявить максимум выдержки, напористости и кошачьей гибкости, так как, возможно, они столкнутся с противником, превосходящим силою.
Первовзводники, не раз бывавшие в разных переплетах, только шмыгнули носами, будто говоря: «Ладно. Знаем».
Выделив в составе отделения головной дозор для разведки, маячившей впереди на высотах деревни Белая Гора, Леонов двинулся было по опушке леса и через кустарники, но военком передал ему условную задачу, что кустарники заражены ипритом. Осталось двухкилометровое поле, ровное, как биллиардный стол, до самой Белой Горы.
Разбросавшись точками, дозор тремя эшелонами карьером взмыл к деревне. Прикрываемый лесом, взвод наблюдал, как дозорные семью шариками катились по полю, уменьшаясь все больше и больше. Вот они нырнули в темнеющий лес яблоневых деревьев и исчезли. Минуты через две из леска выскочил всадник, другой и третий; один из них покатился по улице, два других — по окраинам деревни. Сейчас они галопом проскачут всю деревню, провоцируя спрятавшегося противника на выстрелы, и если их не будет, осмотрят дворы, опросят двух-трех человек из населения и только тогда, заняв противоположную окраину, пошлют одного из дозорных махнуть винтовкой, что путь свободен.
Эти соображения красноармейцев подтвердились; скоро остальная четверка выехала из сада и направилась по порядкам улицы, останавливаясь у окон изб и заглядывая через плетни дворовых оград.
Минут через пять на окраине показался всадник, и Леонов в бинокль рассмотрел его сигналы об отсутствии противника.
Взвод по отделениям, так же, как и дозор, перескочил это поле, прячась для передышки в том же саду.
За деревней, плотно облепляя дорогу, потянулись кусты. Дозоры освободили дорогу вовсе, пробираясь исключительно по кустам, все время просматривая дорогу вперед. Куров, ехавший впереди, крутился в кустах, как вьюн: он то появлялся на дороге, то обратно исчезал в кустах. Лошадь, привыкшая к его управлению, как мышь скользила между деревцами, боясь зацепиться и наделать шуму; когда ее нога вступала на сучок, она, низко припадая, перешагивала.