Чтение онлайн

— Нет, тетка, так не пойдет, — решают красноармейцы. — С уздой бери. Ну что тебе, ведь на ночь только, а там отцепила — и пусть она гуляет себе.

Агафониха дергает за конец платка и решает:

— Ладно. Ежели только на ночь — оставляйте.

Она машет рукой, собираясь уходить.

— Гоните, ребятишки, корову назад в табун.

— Ты это... погоди, тетка, — останавливает ее Шерстеников. — Вот раскладка в этой бумажке, так ты по раскладке корми-то ее и сколь надоишь — записывай для учету. Там увидишь, прибавляет она или не прибавляет. Вот на, раскладку-то.

— Это что же?.. Это, значит, что же?.. Да ты очумел, парень?. — Агафониха смотрит на Шерстеникова, будто он нанес ей большое оскорбление. — Убирай! У-убирай, убирай! Даже слушать не хочу, даже ничего не хочу... даже... пусти корову! Моя корова, что хочу, то и делаю. Даже и не говори!

Она замахала руками и, решительно подойдя к корове, отцепила уздечку и, не разговаривая больше, погнала корову за ворота.

Толпа баб и ребятишек, молча наблюдавшая за этой сценой, колыхнулась и пошла тоже следом.

— Вот-те черт! — почесался Шерстеников. — Ей лучше делают, а она...

— Надо было эту раскладку-то не показывать. Сначала пусть бы привыкла к привязи, а потом уже и раскладку.

— Как теперь с кормушкой-то? — сказал Баскаков, которому она натерла плечо. — Опять тащить придется.

— Не бросать же ее, изрубят еще! Ну давай, подхватывай.

Кормушку четверо подняли за углы и осторожно, стараясь не сбиться с ноги, понесли за ворота. Толпа, провожавшая Агафониху, хлынула опять обратно к кормушке. Ребятишки плясали вокруг нее, радостно выкрикивая:

— Расступись!

Кормушку поставили около кухни, где уже строились на обед.

За обедом «бригада агроминимума» продолжала ломать голову над кормушкой. Кому ее определить?

— А у тебя как, в комсомол-то девки записались? — спрашивает Шерстеникова Кадюков.

Шерстеников ошалело смотрит на Кадюкова, потом вскакивает и хлопает себя ложкой.

— Девки? А ить верно. Ах ты черт! Как это я, а?

Он круто повернулся и почти бегом побежал в сторону, размахивая ложкой.

— Кашу-то, Шерстеников! — кричит ему Кадюков, но, видя, что его не остановишь, передал бачок красноармейцам и сам побежал за товарищем.

Шерстеников нашел Серафиму Иванову дома. Получив от Шерстеникова плакаты, лозунги и брошюры для оборудования красного уголка, она не смогла отбиться от подруг и баб.

— Кому дали-то? — приставали к ней бабы. — Рази тебе одной дали? Всей деревне дали, ты и дели на всех.

— В один уголок велели, — оправдывалась Серафима.

— Ишь ты, у одной будет, густо, а других пусто? Дели знай всем, не выдумывай.

Бабы поделили литературу и разошлись. Сейчас Серафима примеривала в углу плакат: «Что дает пятилетка».

— Товарищ Иванова, — поманил ее пальцем Шерстеников. Она испугалась, думая, что он будет ругать ее за дележ, но все-таки вышла.

— У вас корова есть? — вполголоса спросил он.

— Корова? — также шепотом ответила она ему, оглядываясь. — Корова есть.

— Ты вот чего. Мы принесем тебе датовскую кормушку, так ты из нее корми. Вот раскладка тебе будет, по ней. Поняла? Узду принесем, так ты на узду ее на ночь-то сажай.

Он вытащил раскладку и начал объяснять ей, что такое кормовая единица, как задавать корм, как поить, доить и записывать удои молока.

— А на что это? — все еще шепотом спросила его Серафима.

— Лучше будет, — объяснил ей подошедший Кадюков. — Молока прибавит, и вам за это могут, в случае чего, скидку с налога сделать. Как за агроминимум.

— Вы кому-нибудь другому отдайте, — попросила она.

— Нельзя другому. Понимаешь? Надо, чтобы надежно было, у комсомолки чтобы.

— А с ей ничего не будет? С коровой-то?

— От дурочка, тебе же говорят, что лучше будет. Полнеть начнет и молока прибавит.

— Другому бы кому, — умоляюще попросила Серафима.

— Нельзя другому, тебя избрали, — соврал Шерстеников. — В порядке комсомольской дисциплины. У нас нельзя отказываться.

— Вы кормушку-то принесите, а узду-то бы... смеяться будут.

— А пусть смеются, тебе-то какое дело? Дураки только смеяться-то будут. Так мы тебе сейчас принесем, кажи, где поставить.

— А если тятя... чего?

— Про тятю не беспокойся, это мы уладим.

— Уж не знаю как... Боюсь я!

— От беда-то с ней, — рассердился Шерстеников. — Да что ж, мы своим членам-то худа желаем, что ли? Ты попробуй недели две, а потом мы приедем и если что, то обратно возьмем. Возьми, Сима!

Сима украдкой взглянула на Шерстеникова.

— Возьмешь? — поймав ее улыбку, вскрикивает Шерстеников. — Вот комсомолка! С такими комсомолками весь свет перевернем — и мало будет. Ура Симе! Ура! Кричи, Кадюков, ура! Пошли. Сейчас обтяпаем.

Они побежали обратно к кухням, и вскоре кормушка опять тихонько закачалась на красноармейских плечах, только ребятишек не было. Уговаривать их не бегать, не кричать и не смеяться оставили Граблина.

Серафима показала угол в коровнике, красноармейцы расчистили и торжественно водворили кормушку на место. И, когда они ушли, Серафима осмотрела, ощупала кормушку еще раз и, не найдя в ней ничего хитрого, успокоилась, решив выполнить наказ Шерстеникова в точности...

Конец дневке.

Трубач играет седлать. Выводятся лошади, привязываются флюгера на пики, строится эскадрон. Уже вечер. Солнце, исцарапанное об острые макушки деревьев, отчаянно хватается за них, чтобы удержаться. Багровым огнем полыхают тучи.

Тихо пыля по дороге, вытянулся эскадрон. Красноармейцы прощально машут руками. Шерстеников находит глазами Серафиму и посылает ей улыбку поддержки и товарищеской бодрости.

Когда спускались на мостик к речке, из кустов исступленный голос:

— Илья-а! Ильюша-а! А-ах, Ильюша-а!

Красноармейцы взглядывают на Ковалева. Он поднимает плечи и прячет свои воровские глаза в гриву.

Впереди темнел коридор утонувшей в лес дороги.

В ночь эскадрон отправил на пароходе десять человек на зимние квартиры трамбовать в конюшнях стойла.

На пароходе красноармейцы разбрелись по второму классу, заняв сиденья и некоторые свободные спальные места. На верхней полке лежал Ковалев, жмурился от света электрической лампочки и, слушая анекдоты сидевших внизу, похохатывал. Дроворубы, сплавщики, землекопы, каменщики ехали в город на работу на расширяющемся заводе. Анекдоты, видимо, им надоели, и вскоре с зачина какого-то трезвого, осторожного голоса они перешли к политическим разговорам: