Чтение онлайн

Тогда я бросился наутек. Вокруг меня умирали люди, но я бежал прочь, подальше от этого ужасного места, безжалостно расталкивая встречных плечом. Я продирался сквозь толпу, совершенно позабыв, что все эти люди пришли сюда, повинуясь моему зову. Признаться, в те минуты я едва замечал их — паника овладела мной, и я сломя голову бежал от смерти, которую сам же навлек на невинных людей.

Все они, разумеется, знали меня в лицо. Они видели меня на экране бессчетное число раз. Сейчас они были слишком потрясены, чтобы заметить мой страх, и собирались вокруг меня в поисках защиты. Они умоляли меня о помощи, но я продолжал отталкивать их с пути, как какие-то неодушевленные предметы. Только моя жизнь имела для меня значение в эти кошмарные мгновения.

Демонстранты беспомощно метались по оплавленному песку, словно муравьи по раскаленной сковородке (да мы и были на Сковородке — кошмарная ирония этого совпадения дошла до меня только много времени спустя), а над их головами пронзительно верещали корабли сгудонцев. В какой-то момент я поднял голову и увидел один из визголетов прямо над собой. Он парил в небе — огромный, белый, безмятежный, словно воздушный шар, но протянувшийся от него к земле луч продолжал сеять смерть.

В ужасе я упал на колени. Я что-то кричал, но что — не помню. Должно быть, я молил о том, чтобы эта бездушная инопланетная машина оставила меня в живых. Чтобы она позволила жить мне — и плевать, что будет с остальными!

И когда последнее пламя погасло и бойня прекратилась, я все еще был жив. И уцелевшие камеры вокруг меня запечатлели каждое мгновение моего позора.

В течение последующего часа эти записи были показаны по телевизионным сетям всего мира. Такой аудитории у меня — да и ни у кого другого — никогда не было. Она возросла в сотни и сотни раз. Миллиарды землян смотрели эти пленки и… учились.

Но меня это уже не трогало — я продолжал свое бегство. Бог свидетель: у меня были деньги и время. Мне казалось, что пройдет какой-то срок, и я сумею оправиться от пережитого ужаса и начать новую жизнь под другим именем. Измениться, родиться заново, чтобы хоть как-то вернуть долг человечеству — вот о чем я мечтал. Ведь это я убил всех тех людей — убил так же верно, как если бы я сам приказал сгудонцам открыть огонь по беззащитным демонстрантам.

Но я понимал, что это — дело будущего. Пока же я был мертв. Тот, прежний я — умер. Я закрыл шоу, уехал из страны и некоторое время скитался по всему миру. Именно во время этих путешествий я постепенно превратился в Клиффорда Лэмба, тихого и слегка чудаковатого профессора филологии. Я даже стал поэтом — поэтом с поврежденной рукой, которую поначалу носил на перевязи. Частицы раскаленного песка вонзились мне глубоко в мышцы, и даже теперь, сорок лет спустя, они никуда не исчезли. Время от времени одна-две отторгаемые организмом оплавленные песчинки выходили наружу, причиняя мне сильные страдания и напоминая, кем я был, что совершил и чего не сделал.

Но теперь все вернулось снова, словно и не было этих четырех десятилетий, и бойня на Сковородке произошла только вчера. Словно вчера, я ощутил отвратительный холодок страха и поэтому окликнул убегавшего от меня человека совсем тихо и нерешительно.

Но он, как ни странно, услышал меня. Услышал и остановился на углу. Я к этому времени успел зайти на несколько шагов в глубь переулка, так что теперь нас разделяли какие-нибудь тридцать ярдов. Незнакомец обернулся, чтобы посмотреть на меня, потом взмахнул рукой, словно стараясь оттолкнуть меня прочь. Но уже в следующее мгновение он свернул за угол и исчез из виду.

Я не успел даже повернуться, чтобы пойти назад, когда сработала адская машина, оставленная незнакомцем в мусорнице. Сам взрыв я наблюдал словно в замедленной съемке: я видел, как над урной распустился страшный багрово-желтый цветок. Потом урна лопнула по швам, и языки пламени потянулись ко мне. Пронесшаяся вдоль переулка ударная волна бросила меня на землю, во все стороны полетели мусор, мелкие камни и металлические обломки, и я каким-то чудом успел укрыться от них за стоявшей на краю тротуара каменной скамьей.

Несколько мгновений я просто лежал на теплом асфальте, оглушенный, потрясенный, потерявший всякую ориентацию во времени и в пространстве. Я был уверен, что умираю. Но когда самообладание более или менее вернулось ко мне, я понял, что почти не пострадал. Во всяком случае, легкая контузия, без которой, как мне казалось, дело не обошлось, не помешала мне подняться на ноги, и когда ко мне подбежали Силз и остальные, я с независимым видом отряхивал пиджак.

— Боже мой, Лэмб! — воскликнул Пол Силз. — Я думал, вы погибли! Не могу поверить, сэр!.. Бомбы! Взрывы!! И где?! У нас, на Каледонии!.. И вы… Что было бы, если бы вы?!..

Я небрежно махнул рукой. Я действительно чувствовал себя совсем неплохо. Мною овладело возбуждение, словно взрыв пробудил от спячки мои дряхлые адреналиновые железы, и они заработали, как встарь, наполняя меня бодростью.

— Со мной все в порядке, Пол, — сказал я. — Меня просто сбило с ног взрывной волной. К счастью, я упал за эту скамью, и осколки меня не поранили. Мне крупно повезло, дружище.

— Не так уж вам повезло, — с улыбкой возразил Пол и указал на мое левое бедро. Я проследил за его взглядом и увидел торчащий из ноги зазубренный и скрученный кусок железа. Мои брюки уже напитались кровью, но, к счастью, она не била фонтаном, следовательно, бедренная артерия не была задета. Как ни странно, до этого момента я не чувствовал никакой боли, но стоило мне увидеть торчавшую из ноги железку, как мое бедро словно опалило огнем.

— Проклятие… — пробормотал я. Колени у меня подогнулись, и я медленно опустился на бордюр тротуара. Вдали запели сирены санитарных машин, и я понял, что помощи осталось ждать недолго.

— Я думаю, осколок лучше пока не трогать, — сказал Силз. Он говорил что-то еще — о насилии, бомбах, младокаледонцах и Льюкарсе, но из-за шума в ушах я почти ничего не мог разобрать. Полутемная улица стала еще темнее, и я перестал различать окружающие предметы, а вскоре даже фонари утонули в непроглядной мгле.

К счастью, мое пребывание в госпитале не затянулось надолго. Местный хирург, который промыл и зашил мою рану, сказал, что мне повезло и что острый кусок жести пронзил мякоть в каком-нибудь полу-дюйме от бедренной артерии. В противном случае, добавил он, я бы наверняка умер от потери крови еще до прибытия санитарной машины.

На Каледонии не было, разумеется, сгудонского медистата — наши благодетели не расстаются так просто с самой передовой своей техникой. Хирургу пришлось по старинке зашивать меня иголкой с ниткой, но он был опытным врачом, и операция прошла без осложнений. Он сказал также, что, учитывая мой возраст, мне придется пролежать в постели не больше недели, но ошибся. Уже через два дня я почувствовал себя совершенно здоровым. На третий день хирург снял швы и, сияя от гордости, отпустил меня на все четыре стороны.