Чтение онлайн

Но теперь — словно для того, чтобы суть произошедших перемен скорее до нас дошла — мы все (а на борту сгудонского грузовоза было две с небольшим сотни пассажиров-землян) неслись к поверхности с такой скоростью, что я был по-настоящему потрясен и мог только смотреть в иллюминатор, за стеклами которого рассерженная природа встречала нас своей ничем не сдерживаемой яростью. Разумеется, о неблагоприятной погоде нас предупредили еще на орбитальной станции во время пересадки, однако это предупреждение на самом деле нисколько не подготовило меня к действительности. Да и кто на моем месте догадался бы, что «прохождение грозового фронта» на самом деле означает ураганный ветер, непроглядные черные тучи и ослепительный блеск молний, которые, казалось, били прямо в челнок? Ожидание неминуемой катастрофы заставляло трепетать мои и без того натянутые нервы, к тому же мне было хорошо известно, что гроза на Каледонии — явление достаточно редкое. Большую часть года в населенном людьми береговом районе этой планеты стояла спокойная, нежаркая, сырая погода, и лишь в летние месяцы — да и то редко — откуда-то с экватора налетали ураганы, подобные тому, в центре которого мы сейчас оказались. Как нам сказали, нынешний шторм был «классическим», однако моему желудку от этого стало не легче.

Предупредили нас и еще об одном внушающем тревогу обстоятельстве. В Льюкарсе — столице и единственном городе колонии — имели место «проблемы». Что это могло означать, нам не разъяснили, однако всем новоприбывшим сразу стало не по себе. «Добро пожаловать на первую земную колонию — будьте добры немедленно пройти в бомбоубежище!» Я, во всяком случае, был готов даже к такому повороту событий.

Единственное, что могло немного нас утешить, — это сознание того, что челнок (как и все прочие образчики сгудонской техники и технологии) был практически неуязвим для разгулявшейся стихии. Его крылья укорачивались или вытягивались, становились толще или тоньше и легко меняли профиль, когда это было нужно пилоту, сражавшемуся с-плотными атмосферными потоками. Но даже сгудонская машинерия при всем ее совершенстве не была идеальной, и атмосфера Каледонии, похоже, всерьез вознамерилась доказать это, заставляя челнок приспосабливаться к бешеным боковым ударам ветра. Даже могущественный Сгудон вынужден был считаться с силами природы — наблюдая за спуском из иллюминатора, я ясно видел это и даже испытал что-то похожее на злорадное удовлетворение. Лично мне в жизни нечасто приходилось сталкиваться с ситуациями, когда сгудонская техника подходила к пределу своих возможностей.

Наш пилот — или, точнее, пилотесса, поскольку это была женщина — вела челнок, старательно уклоняясь от наиболее плотных скоплений свинцово-черных кучевых облаков. Дважды в динамиках интеркома раздавался характерный щелчок, и командир экипажа извинялась перед пассажирами, предупреждая об особенно резких маневрах. Как ни странно, эта молодая, судя по голосу, женщина была эмигранткой с Земли, работавшей в колонии пилотом посадочного челнока. В основном она, конечно, перевозила грузы, оставленные на орбитальной станции очередным транспортным кораблем, но раз в три месяца на Каледонию прибывали и пассажиры. И все же тот факт, что пилотом челнока был не сгудонец, яснее ясного говорил о том, что здесь, на окраине империи, все устроено не так, как на Земле.

Второе извинение женщины-пилота прозвучало особенно искренне, что не могло не вызвать у меня тревоги. И действительно, последовавший за этим вираж, когда челнок, завалившись на бок, буквально встал на крыло, был таким резким, что я невольно клацнул зубами. Иллюминатор оказался подо мною, и сквозь стекло я видел зловещее черное облако, от которого уходил наш летающий аппарат. Как только челнок начал крениться на бок, ремни безопасности, которыми я был пристегнут к креслу, автоматически затянулись, однако меня не оставляло ощущение, что я каждую минуту могу соскользнуть прямо в разверзшийся внизу ад. Черное в середине и седое по краям грозовое облако злобно щерилось вспышками мертвенно-желтого электрического света, и я невольно вцепился руками в поручни кресла (место 22А, ряд 3; Лэмб Клиффорд; рейс Земля — Каледония), из которого пыталась вырвать меня сила притяжения планеты.

Я далеко не храбрец. В прошлом я имел случай убедиться в этом, поэтому был только рад, когда через несколько минут бешеная тряска прекратилась и мы, пробив облачный слой, оказались в более или менее спокойных слоях атмосферы. Гроза между тем продолжалась, и молнии вспыхивали прямо над нами. Они были совсем не такими, как на Земле, не походя ни на изломанные линии, ни на ветвистые деревья, перевернутые кронами вниз: каледонские молнии били в разные стороны из одного раскаленного добела центра. Я никогда не наблюдал ничего подобного, и самый вид этих молний сразу напомнил мне, как далеко от Земли и от всего, что было мне близко и знакомо, я оказался.

Каледония… Она встретила меня демонстрацией своей неземной мощи, и я невольно подумал о том, что значит для человечества эта планета. Это был наш первый шаг к звездам, но сделали мы его не сами. Сгудон преподнес нам этот мир на серебряном блюдечке, и многим этот дар казался до неправдоподобия щедрым, унизительным, вдохновляющим, дразнящим, пугающим и непонятным. Как, собственно, и все, что давали нам наши практичные сгудонские благотворители, которые правили Вселенной не во имя какой-то отвлеченной идеи, а ради вполне конкретной выгоды.

Челнок слегка накренился, чтобы обогнуть последнее облако, и на мгновение я увидел далеко внизу огни посадочной полосы, светившие нам сквозь мглу. Тут же челнок выровнялся и начал снижаться по глиссаде, держа курс на эти тусклые огоньки.

Увидев их, я испытал облегчение и радость. Я прилетел на Каледонию, чтобы оказаться как можно дальше от Земли — от своего прошлого и своей боли, которая почти успокоилась за долгие шесть месяцев моего путешествия. Эти посадочные огни, едва различимые за плотной пеленой дождя и тумана, эти далекие, слабые маяки были для меня обещанием новой жизни, которую я мог начать с чистого листа.

Коснувшись площадки, челнок трижды подпрыгнул. Первый толчок вышел особенно сильным, словно пилот не успела погасить скорость, однако через секунду машина уже катилась по бетону к далекому зданию терминала. Посадочная полоса была залита водой, и впереди челнока бежали по лужам извилистые яркие отблески курсовых прожекторов. В небе над нами по-прежнему полыхали молнии, но теперь они казались далекими и неопасными.

Когда мы вышли из челнока, ливень уже ослабел и превратился в холодную, частую морось. До терминала оставалось добрых триста метров, и я, втянув голову в плечи, зашагал к нему, старательно обходя самые глубокие лужи. При каждой вспышке молнии лужи озарялись тускло-стальным слюдяным светом, но дождь с каждой минутой становился все слабее. Подняв голову, я понял, что гроза действительно проходит. Правда, с трех сторон по-прежнему громоздились высокие черные облака, казавшиеся особенно грозными на фоне темно-голубого вечернего неба, но на востоке уже взошел Арран — знаменитый спутник Каледонии, как будто окутанный багровой дымкой. Его полный диск висел почти в центре все расширявшегося участка чистого неба, и именно благодаря этому красноватому свету я мог различить каждую выпуклость темных грозовых облаков.

Внутри терминала нас встретил высокий мужчина, одетый в порядком измятый серый костюм. Взобравшись на какое-то возвышение, он извинился перед нами за «прискорбную задержку» с посадкой, которая, по его словам, произошла по независящим от администрации колонии обстоятельствам.

Этот человек даже не потрудился представиться, и я подумал, что это, скорее всего, какой-нибудь мелкий чиновник, до крайности раздраженный тем, что «проблемы» в Льюкарсе разрушили его личные планы.

— Сегодня мы отмечаем День Высадки, — сказал чиновник невнятной скороговоркой. — Это наш самый большой государственный праздник. Он посвящен прибытию на Каледонию первых колонистов, которое произошло ровно двадцать семь лет назад. С тех пор мы каждый год отмечаем эту дату и с гордостью вспоминаем обо всем, что мы успели сделать за прошедшее время…

В этом месте чиновник сделал паузу и с беспокойством переступил с ноги на ногу.

— К сожалению, — продолжил он, вытирая выступившую на лбу испарину носовым платком какого-то неестественного нежно-розово-го цвета, — с некоторых пор отдельные элементы нашего общества избрали этот праздник для демонстрации своего недовольства, причем подчас они проделывают это, гм-м… недостаточно цивилизованно.

Тут он снова замолчал и посмотрел на нас с таким видом, словно мы несли всю полноту ответственности за поведение упомянутой им части каледонского общества.

— До настоящего момента, — медленно добавил чиновник, — ни один человек не пострадал. Пока не пострадал… Несмотря на это, администрация колонии сочла необходимым известить вас о возможных беспорядках до того, как автобусы доставят вас в городской центр для новоприбывших. Автобусы будут ходить, и все же, если кто-то захочет провести хотя бы первую ночь здесь, в безопасности… — Тут он покровительственно улыбнулся. — Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Всех, кто пожелает остаться в астропорту, мы обеспечим спальными местами. В здании терминала имеются душевые и туалетные комнаты, а продуктов в столовой хватит, чтобы накормить желающих горячим ужином.