Чтение онлайн

С нем боролись, на то и напоролись… /А.Павлухин, по интернету/

Совсем не хочется ввязываться в дискуссию о стилях и направлениях кино и литературы, когда оппонент, видимо, сам чувствуя слабость своих доводов, заранее начинает хамить. Но в данном случае дискуссия оправдана тем, что А.Павлухин разделяет достаточно распространенное заблуждение, свойственное довольно многим людям, далеким от гуманитарной культуры, зато тесно связанным с компьютером и интернетом. По причине близорукости они видят в киберпанке исключительно виртуальную реальность — ставят знак равенства между этим литературным стилем и этим понятием. Между тем собственно виртуальная реальность в фантастике появилась значительно раньше, чем выкристаллизовался стиль киберпанк. Примеров множество — скажем, Харлан Эллисон. Кроме компьютерного антуража, свойственного многим фантастическим произведениям (к примеру, тем же обоим «Газонокосильщикам» или польскому фильму «Царь-компьютер», являющемуся вольной импровизацией на тему стихотворения Гете «Царь леса», где машина стремится затянуть в виртуальную реальность мальчика), киберпанку свойственны еще и сюжеты совершенно особого рода. Это, как правило, экономические триллеры и всегда истории столкновения человека с системой — причем системой, созданной людьми, а не машинами. К слову сказать, в киберпанке начисто отсутствует противопоставление машин людям, в нем все искусственные интеллекты являются продолжениями естественных человеческих умов. А борьба «за свободу людей, против машин» — это не борьба вовсе, а паранойя. Тема «Бунта машин» была поднята еще Андреем Платоновым и расцвела пышным цветом в 60-е годы в фантастике «Новой волны». Киберпанк (я имею в виду литературу) этой темы не касался. В этом он, как ни странно, близок творчеству Стругацких, которые тоже никогда не высасывали темы из пальца, а экстраполировали в будущее проблемы настоящего. Что касается того, что «автор ставит во главу угла» Уильяма Гибсона, то, во-первых, не его одного, но в паре с Брюсом Стерлингом, а во-вторых, как же иначе, если именно эти два автора являются основателями данного литературного направления, именно они сформировали киберпанк как таковой. Естественно, что двумя этими именами и может «измеряться» все претендующее на звание киберпанка. К тому же все остальные авторы мало переводились на русский язык и уж тем более не были экранизированы. Комиксы Брюса Вагнера не в счет, поскольку это явление само по себе вторичное по отношению к тому же Гибсону. Упрек в том, что я не упомянул роман «Виртуальный свет», легко снимается, если заглянуть в выходные данные журнала «Если», где была напечатана моя статья: на момент ее приема книга еще не вышла. Поскольку киберпанк родился в литературной среде, то и для оценки кинофильмов приходится, в первую очередь, привлекать книжные примеры. Кинематографистам весьма свойственно перенимать исключительно визуальную часть, напрочь опуская содержательную. Именно поэтому, говоря о типизации, нельзя упоминать «Нирвану», а тем более «Газонокосильщика». «Странные дни» тоже к киберпанку могут быть причислены лишь условно. А «Дикие пальмы» — вообще телефильм, а не кино, то есть совсем другой жанр. Вот и остается только «Джонни-мнемоник». Конечно же, нет киберпанка «настоящего» и «фальшивого». Хотя ирония автора письма не лишена основания — сам того не понимая, он вышел на серьезную тему: сейчас уже можно говорить о киберпанке как литературном направлении и о нем же — как о модном элементе антуража. Используя этот антураж, можно снять фильм, а можно оформить ночной клуб или устроить рейв-вечеринку. Но к литературному стилю — яркому, новому, подчас шокирующему и многими любимому — все это не будет иметь ровным счетом никакого отношения.

Андрей Щербак-Жуков,

аспирант кафедры сценарного мастерства ВГИК

Почему вы не даете статей о Ю.Петухове — любимом авторе многих простых россиян? /Евгений, по интернету/

«…Но вы-то, товарищ Ойра-Ойра, и вы, Федор Симеонович, вы же простые русские люди!

— П-прекратите демагогию! — взорвался, наконец, и Федор Симеонович. — К-как вам не совестно нести такую чушь? К-какой я вам п-простой человек? И что это за словечко такое — п-простой? Это д-дубли у нас простые!..» А если серьезно, то «Если» — журнал литературный, и о произведениях, имеющих к литературе слишком отдаленное отношение, мы не пишем.

В статье о творчестве Андрея Саломатова (№ 9, 2001), прочитал, что писатель собирается оставить «взрослую» литературу и полностью посвятить себя детской фантастике. Это правда? /Алексей Пискунов, Орел/

Андрей Саломатов: Действительно, время от времени я обещаю себе больше не писать для взрослых. Но это дело настроения. В ближайшее время должна выйти моя новая книга «для взрослых». Наверное, что-нибудь и из «взрослой» фантастики напишу, и читатели «Если» об этом узнают первыми. Пока же у меня вышли две новые детские книги — завершающая повесть из сериала про робота Цицерона и повесть в жанре детской фэнтези «Черный камень».

Года четыре назад у вас была очень интересная рубрика. Вы объявляли писателя и предлагали читателям задавать ему вопросы. А потом печатали интервью. Я не только с большим интересом читал ответы, но и сам присылал вопросы. Сократив рубрику, вы лишили меня возможности общаться с писателями так, как хочется мне, а не вам! Зачем вы это сделали? И нельзя ли ее восстановить? /А.Горохов, Челябинск/

Не горюйте вы об этой рубрике — ни одна из них не живет вечно. Они появляются, какое-то время существуют и даже плодоносят, а потом умирают, давая место новым. Так произошло и в данном случае: читатели поначалу живо откликнулись на наше предложение, затем количество писем стало уменьшаться, пока не дошло до той точки, когда — связное интервью уже не сделать. Что же касается общения с писателями, то разве мы против? Пожалуйста, задавайте любые вопросы по поводу произведений или замыслов, высказывайте свою точку зрения, и мы непременно свяжемся с автором. Собственно, для этого редакция и открыла рубрику «Фантариум». Пишите — и будете услышаны!

Из коллекции ответственного редактора по фантастике издательства «Центрполиграф» Василия Мельника

Зрелище было ужасное, но успокаивающее.

Он сказал это, возбужденно жестикулируя куда-то себе за спину.

Ее глаза тревожно оглядывались назад.

Когда они доехали до станции, с него потребовали вылезать.

Пальцы ее защекотало от желания перенести это величие на холст.

Он был тяжело ранен в грудь и в руку, причем именно в такой очередности.

Сюда был сослан митрополит Филипп Колычев, задушенный в своей келье в 1569 г. Малютой Скуратовым.

Утром я с непонятной целью оделась.

Он сделал лицом так, словно неуверенно пожал плечами.

Такие мысли наполнили его опустошением.

Он крепко прижал ее к себе, мешая продолжать драться.

Гнилые стропила, балки, доски вдоволь зияли на крыше дома, образуя на себе не только естественную плесень и грибок, но и в некоторых местах самые что ни на есть настоящие грязно-коричневые грибы, напоминающие своим видом поганки, чем, впрочем, они и являлись.

Не открывая глаз, он потянулся и сел, осматриваясь.

Врач стал работать резиновой грушей.

Он громко хрюкнул непонятной частью тела.

Он был в трусах и в белой рубашке, из-под которой красовались две загорелые, предательски сексуальные конечности.

В ее глазах горела то ли ненависть, то ли нет. Его голова в бешеном самозабвении моталась мертвыми петлями.

Его зубы имели дефекты и просились в руки опытному дантисту.

Он сделал руками выгонятельный жест.

Он деликатно поколотил в дверь.

Она ударила его изо всех своих слабых женских мощей.

Хорошо бы предупреждать о своих планах предварительно, а не своевременно.

Крупным планом на картине находилась морда свиньи.

Повсюду валялись отбитые острые углы.

Она была крайне побеждена.

Она проговорила это полным банана ртом.

На поле боя уже не осталось воинов, живых в человеческом смысле.

Люди упали там же, где их застигло падение.

Мы продолжаем публикацию литературных воспоминаний отечественных фантастов. Новосибирский писатель, поэт, переводчик и историк фантастики Геннадий Мартович Прашкевич принадлежит к «золотому» поколению «шестидесятников», его дебют в НФ — рассказ «Остров туманов» — пришелся на знаменательную для НФ дату, 1957 год. С тех пор из-под его пера вышло немало замечательных книг (не только фантастических), среди которых «Разворованное чудо» (1978), «Пять костров ромбом» (1989), «Записки промышленного шпиона» (1992) и другие. Геннадий Мартович известен еще и как остроумный рассказчик, кладезь забавных историй. Поэтому то, с чем вы сейчас познакомитесь, трудно назвать мемуарами, скорее, это «записные книжки» писателя, активного участника литературного процесса, ученика, соратника, друга многих известных писателей, чьи голоса вы услышите.

Первой книгой, которую я прочел от корки до корки, была «Цыганочка» Сервантеса («Academia», 1934). Не «Коза-дереза», не «Конек-горбунок», не «Три медведя» — весь этот доисторический извращенный модернизм, а настоящая толстая солидная книга. Мне только что стукнуло пять лет, «Цыганочке» шло далеко не первое столетие. Разница должна была сказаться.

Она и сказалась.

К тому времени я уже знал, как читают взрослые. Нацепляют на нос очки, шевелят губами, перелистывают страницы. Весь мир, считал я, вечерами надевает очки и при колеблющемся неровном керосиновом свете читает «Цыганочку» Сервантеса. Я тоже стал шевелить губами и важно перелистывать страницы. Буквы я уже знал и умел складывать слова, но тут слова во что-то осмысленное не складывались. Часа через два все же до меня дошло: кайф настоящего чтения как раз в том, что в книге (если это настоящая книга), в принципе, нельзя понять ни слова!