«Если», 2002 № 03
Шрифт:
В общем, мне экспедиция ваша нравится, и вы, по-видимому, — способные ребята. Ежели вас драить, по морскому выражению, не давать писать фантастических рассказов и вообще никаких пока, то толк будет.
С палеонтологическим приветом — И.А.Ефремов».
Останков пситтакозавра тогда мы, к сожалению, не нашли, но… «Я ведь тоже проездил зря, — писал А. К. Рождественский, — и тут ни ты, ни я ничего не могли сделать, потому что костеносный горизонт под водой. Потом, ведь и никем не доказано, что там динозавров целыми вязанками насыпано. Мог быть один скелет, который и нашли в 1953 году».
«Москва, 21.03.58.
Уважаемый Геннадий! «Тафономию» нигде не сыщешь днем с огнем. Но среди старых оттисков я нашел так называемые «чистые листы», оставшиеся у меня от корректур «Тафономии». Здесь нет начала, т. е. фактического материала по местонахождениям, но зато все остальное — все закономерности и выводы — это все есть. Сохраните эту корректуру, и если она Вам не будет нужна, — пришлите обратно.
По заключениям Громова (предварительным, т. к. мало данных) Ваши находки — неолит, видимо, поздний, и останки мамонта не связаны непосредственно с этой стоянкой — видимо, они были в самом верху террасы. Но есть что-то интересное в отделке копья, и вообще Громов считает нужным посетить стоянку снова какими-нибудь местными специалистами, с которыми он договорится. В общем, эта находка Ваша — полезное для науки дело. В экспедицию к Чудинову обязательно старайтесь попасть, так как Рождественский в этом году никуда не поедет или будет работать вместе с Чудиновым.
С приветом — И. Ефремов».
К Чудинову на озеро Очер я попал. Иван Антонович болел, приехать не смог, зато от него приходили к нам книги — только что начавший переиздаваться А.Грин, «Ветры времени» Чэда Оливера, повести Хайнлайна и Гамильтона, Джим Корбетт, Джеймс Конрад. Может, это покажется странным, но гораздо сильнее, чем книги, меня волновали раскопки. Кстати, именно тогда были найдены остатки дейноцефала, названного позже в честь Ивана Антоновича «Ивантозавром меченосным» — Ivantosaurus ensifer.
Широкоплечий сильный человек, грузный, чуть картавящий, ироничный. В руках громадный клетчатый платок — жарко. Меня пригласили в виде поощрения в Москву и поселили в Палеонтологическом музее. Иногда Иван Антонович заходил за мной. Показывал череп вымершего бизона с круглым пулевым отверстием. «Кто на него охотился? Смотри в «Звездных кораблях». Или качал головой: «Почему я начал писать фантастику?.. Да не устраивала система доказательств, которой оперируют ученые… У любого ученого, плох он или хорош, всегда скапливаются какие-то свои, глубоко личные, замыслы. Но замыслы эти исполняются редко. Вот и получается: с одной стороны, всяческие гипотезы, с другой — невозможность поддержать гипотезу строго научными доказательствами. Однажды, в тридцатые, я написал статью о способе добычи коренных пород со дна морского океана. Рукопись предложил солидному немецкому журналу «Геологише Рундшау». Рукопись рецензировал профессор Отто Пратье, крупнейший в те времена специалист по морской геологии. «Знает ли доктор Ефремов о том, что дно мирового океана покрыто мощным слоем рыхлых осадков? — спрашивал он. И сам отвечал: — Если и знает, все равно идея, предложенная им, — вздор!» — Иван Антонович разворачивал свой клетчатый парашют. — Тогда я написал фантастический рассказ, чтобы сохранить идею. Он понравился читателям. А самое смешное: способ добычи коренных пород со дна мирового океана, на который я указывал, сейчас, в общем, дело будничное».
Примерно то же самое Иван Антонович говорил Е.П.Брандису и Виталию Бугрову. Впрочем, и сам писал об этом. А в тот жаркий вечер я только кивал, так как мои глаза были прикованы к открытым окнам волшебного кафе «Паланга». Красивые люди ели и пили там, гнал прохладу огромный вентилятор под потолком. «Если стану таким, как Иван Антонович… — думал я, — если стану когда-нибудь таким, как Иван Антонович, и буду гулять мимо такого красивого кафе с голодным пацаном, как я, непременно приглашу его…»
К сожалению, Иван Антонович не догадался. Он неторопливо провел меня мимо кафе, расспрашивая, а что там приключилось в несчастной семье Карениных: он задавал и такие вопросы. Я рассеянно отвечал, что, дескать, все обошлось, вот только последняя часть там лишняя, ни к чему. Мне тогда в голову не могло придти, что через много лет, прилетев из Берлина, я случайно пройду мимо этого кафе и вдруг вспомню прогулку с Ефремовым.
И зайду в кафе. К несчастью.
Дешевая деревянная отделка, пошловатые люстры, неистребимый запах подгоревшего жира.
«Абрамцево (под Москвой), 20.10.59.
Глубокоуважаемый Геннадий! Прочитал Ваше письмо с удовольствием. Мне кажется, что Ваша жизнь, хоть и скудная материально, но правильная — такая и должна быть у людей, по-настоящему интересующихся наукой. Все же университет должен быть неизменной целью, хотя бы для права заниматься наукой и идти по любимой специальности. Черт бы взял нашу бедность с жильем — надо бы взять Вас в лаборанты к нам в Институт — самое верное и самое правильное, но без прописки в Москве принять Вас нельзя, а прописаться без работы — тоже не выйдет. Вот и принимаем в лаборанты всякий хлам только потому, что живет в Москве — глубоко неправильный подход к комплектованию научными кадрами. В том и смысл Академии, что она должна брать к себе все настоящее из всей страны, а не случайных маменькиных сынков…
Я все еще на временной инвалидности, живу под Москвой и вернусь к работе в Институте только в марте будущего года. Тогда подумаю над книгами.
Теперь коротко о Вашем вопросе. На человека теперь, в его цивилизованной жизни, не действуют никакие силы отбора, полового отбора, приспособления и т. п. Накопленная энергия вида растрачивается, потому что нет полового подбора и вообще человек не эволюционирует, во всяком случае так, как животные. Да и общий ход эволюции животного и растительного мира из-за столкновения с человеком сейчас совершенно исказился и продолжает еще сильнее изменяться под воздействием человека…
P.S. Если понадобится проехать от Вас в экспедицию или за литературой — рассчитывайте на финансовую поддержку. Рублей 500 всегда смогу выделить».
«Что может быть общего между автором бессмертного «Робинзона Крузо» англичанином Даниэлем Дефо и великим фантастом Иваном Ефремовым? — спрашивала популярная газета «Аргументы и факты». И отвечала: — Первый создал английскую разведку, а второй, возможно, был ее сотрудником.
Как нам стало известно из компетентных источников, действительно, в 70-е годы в стенах КГБ проводилась тщательная проработка версии о возможной причастности И.А.Ефремова к нелегальной резидентуре английской разведки в СССР. И что самое удивительное, окончательная точка так и не была поставлена — действительно ли великий фантаст и ученый Иван Ефремов — сын английского лесопромышленника, жившего до 1917 года в России?
Основанием для многолетней работы по проверке шпионской версии послужила внезапная смерть Ивана Ефремова через час после получения странного письма из-за границы. Были основания предполагать, что письмо было обработано специальными средствами, под воздействием которых наступает смертельный исход».
В библиотеке я наткнулся на тоненькую книжку, на бумажной обложке которой чудовищная обезьяна, похожая все на того же преждевременно повзрослевшего Паюзу, отчаянно боролась с набросившейся на нее пантерой. Но речь в книжке шла сперва не о том. «Бабочки у него были: гигантские орнитоптеры, летающие в лесах Индонезии и Австралазии, и крохотные моли. Орнитоптеры привлекали его величиной и благородной окраской, в которой черный бархат смешивался с золотом и изумрудами. Моли нравились ему по другой причине: расправить тончайшие крылья этих крошек было очень трудно…» И дальше так, как мог написать только человек, сам все знавший про молей и бабочек. «Он смотрел на большую стрекозу с бирюзовым брюшком, летавшую кругами вокруг него. Стрекоза хватала на лету комаров. Иногда оторванное крылышко комара падало, кружась у самого лица Тинга, тогда он видел, как оно переливалось перламутром в колючем луче».
Оторванное крылышко комара меня окончательно покорило.
Задним числом понимаю, что знакомство с «Недостающим звеном» кардинально изменило мои взгляды на литературу. А знакомство с Николаем Николаевичем Плавильщиковым изменило взгляды на саму жизнь. Оглядываясь назад, я думаю, что знакомство с Николаем Николаевичем было одним из самых значительных событий моей жизни. Доктор биологических наук Плавильщиков был известным энтомологом, признанным в мире специалистом по дровосекам. Разумеется, я имею в виду жуков-дровосеков. Монголия, Корея, Япония, Индия, Иран, Мадагаскар… Николай Николаевич собрал уникальную коллекцию — 50 000 экземпляров. Столь же необозримой была его работа по популяризации научных знаний. «Очерки по истории зоологии», или, скажем, «Гомункулус», или «Краткая энтомология» до сих пор остаются настольными книгами любого любителя природы, а на великолепных переработках книг Ж.Фабра и А.Брема выросло не одно поколение.