Чтение онлайн

— Идиоты, изуверы, конопляные лбы!.. Сколько говорено, чтобы не нарывались, так нет… Тут и так всюду ущемляют, а они, мать их!.. — выматерился он.

Ивашков решил дождаться темноты, сходить к ним и побеседовать по-своему, а пока стал наблюдать за домом фельдшерицы. Когда Зинаида Гавриловна предприняла обходной маневр, это не обмануло его. Он выследил, как она огородами подошла к крыльцу Синкиных. Стало ясно — ждать больше нельзя, надо спасать положение. Недалекие Синкины могли со зла наговорить фельдшерице такого, что потом кашу пришлось хлебать бы долго.

— Что верно, то верно: зря они обижают детей, сколько уж раз говорил им это. Не понимают — не старые времена теперь! — с ходу подхватил Ивашков.

Отворив двери, он услышал одно лишь слово «детей», произнесенное Зинаидой Гавриловной, а вслед затем ругань отца Лани, вопли матери. Он сразу смекнул, чьей стороны ему надо держаться, что говорить.

Приход пасечника заставил хозяев мигом притихнуть. Они лишь ошарашенно смотрели па него, удивляясь, почему он стал на сторону фельдшерицы, которая отнимала у них дочь, а у «калинников» «сестру».

Зинаиду Гавриловну, однако, это ничуть не удивило.

— Возможно, вы согласитесь и с тем, что нельзя родителям насильно выдавать несовершеннолетнюю дочь замуж, запрещать ей учиться?

— Само собой! Силой мил не будешь, а учиться запрещать — глупо…

— Ну, а что теперь родители скажут? — спросила Зинаида Гавриловна.

— Мы што… — промямлил отец Лани. — Ежели велят, мы не супротив.

— Вот и помирились, все уладили! — потер руки Ивашков.

— Нет, мира между нами не будет, — жестко сказала Зинаида Гавриловна.

— Мечтаете в землю загнать? — угрюмо, но сдержанно спросил пасечник. — А не мое бы лекарство — сама давно в земле лежала…

Зинаида Гавриловна усмехнулась.

— Лекарство, положим, не ваше. Я писала в институт экспериментальной медицины. Оказалось, в этом институте и открыли лечебные свойства прополиса. А вы вычитали об этом из журнальной статьи.

— Ну и что? — не смутился Ивашков. — Зато не халтурил, помог вам добрым советом, а вы вместо благодарности злом платите.

— Помалкивали бы об этом! — вспыхнула Зинаида Гавриловна.

— Я и так пока помалкиваю, — наглая ухмылка тронула губы пасечника. — Но до поры до времени. Не думайте, что я слепой и шибко робкий. Вижу, знаю, как вы с Фоминой подкоп под нас ведете… Придет время — получите сдачу сполна! В случае чего, когда мне терять будет нечего, скажу обо всем, что промеж нас было… Так что поосторожнее бы советовал с огнем то.

— Негодяй! — Зинаида Гавриловна повернулась к Ивашкову спиной, показывая, что разговор окончен. Со спокойной строгостью сказала родителям Лани:

— Учтите, за истязание дочери вас все равно будут судить. Если она не простит вас и если вы не дадите ей и людям твердое обещание держать себя впредь по-человечески…

— Да мы што… Ежели надо… Мы покаемся…

Конечно, Зинаида Гавриловна понимала, что конфликт на этом не исчерпан. Да и нельзя было его так легко и просто устранить. Лане, несомненно, предстояло пережить еще немало горестей в родном доме. По совету Ивашкова «калинники» будут теперь действовать исподволь. Нельзя оставлять девушку одну в этой беде.

Орешек получил наказ от матери: всегда быть начеку. Он не раз пытался узнать, как относятся родители к Лане. Но девушка не хотела вдаваться в подробности.

— Не пристают — и ладно, — всякий раз говорила она хмуро, не добавляя больше ни слова.

Ну, а если ей ладно — ему и вовсе хорошо! Притихли, выходит, «калинники». Пока же главную помощь свою Лане Максим усматривал в том, что каждое утро стучал в окно угловой комнатушки в доме Синкиных.

В ответ тотчас хлопала дверь, и Ланя выбегала на крыльцо уже одетая, с портфелем в руке. Оттого, что девушка всегда дожидалась этого стука, ни разу не вышла из дому до его прихода, у парня крепло убеждение: без его вызова Ланю вообще не отпустили бы в школу.

Потом они шли знакомой прямушкой в райцентр (жить в интернате родители не разрешили Лане) и тем же путем возвращались под вечер обратно. В зимнюю стужу, в лютые бураны, по осенней непролазной грязи и в весеннюю распутицу был Максим у Лани бессменным провожатым. И в восьмом, и в девятом классах.

Но если бы ему сказал кто-нибудь, что Ланя вызовет у него настоящее чувство, он бы засмеялся. Что такое могло его привлечь в Лане? Ни петь, ни танцевать не умеет, учится посредственно, глаза какие-то затуманенные. Смотрит порой и не видит будто ничего кругом. Часто в них такая печаль, словно больна безнадежно… Конечно, иметь родителей «калинников» не больно весело, но нельзя же все время ходить повесив нос!.. Наверное, характер все-таки скучный у Ланьки. На одежду не обращает внимания. Зимой ходит в овчинном полушубке, осенью и весной в ватной стеганке. Платья, кроме форменного, никакого не носит. Но это уже не ее вина: отец с матерью не хотят наряжать, боятся, что в хороших нарядах «мирские соблазны» начнут одолевать дочь. Максим не только не замечал ничего интересного в Лане, он даже немного пренебрегал ею.

Максим ходил в десятый класс, когда старший брат отца, живший в Новосибирске, пригласил его на Октябрьские праздники. И хотя на дорогу до Новосибирска терялись три учебных дня перед праздником и три после, юноша не устоял перед соблазном побывать в большом городе, посмотреть демонстрацию трудящихся, сходить в театры — драматический и оперный. Учился он хорошо, пропустить уроки не боялся, наверстать упущенное сумел бы… если бы оставить школу довелось только на неделю.

Поездка в Новосибирск прошла удачно, дни, проведенные в городе, были по-настоящему праздничны, и Максим вернулся домой полный впечатлений. Утром в самом бодром настроении ушел в школу, но на первом же уроке почувствовал странную вялость. Потом разболелась голова.

«Простыл, наверное, дорогой, подумал он, крепясь. — Ничего, сдюжу». Конца занятий все-таки не дождался, вынужден был уйти из школы — выгнала тошнота. Максим заторопился домой. Мать, конечно, скорее поймет, что за пакость к нему прицепилась, даст какое-нибудь лекарство.

Знакомой прямушкой через согру идти было нетрудно. Морозы сковали болотную низину, первый мелкий снежок застлал все колдобины и корневища, тропинка вилась меж кустов гладкая, утоптанная до блеска. Но даже в осеннюю распутицу, когда ноги вязли в липкой грязи и короткая прямушка изрядно выматывала силы, даже тогда одолеть ее было куда легче, нежели теперь. Не успел Максим пройти полпути, как у него началась нестерпимая резь в животе, появилась отчаянная боль в пояснице. Он вынужден был сесть, а потом и лечь на снег. Когда же приступы эти немного утихли и Максим стал подниматься, внезапная боль пронзила ноги. Мало того — правую ногу свело судорогой, она не разгибалась в колене. Ломило и руки.