Чтение онлайн

– Побыстрее!

– Ага… Дык щас будет… – Ординарец быстрым шагом ринулся на поиски фельдфебеля девятой роты – Федота Кузьменко.

– Ну твой Яшка и фрукт! – прокомментировал я исключительный диалог офицера с подчиненным.

– Зато он вдумчивый и ответственный!

– Рад за вас обоих!

– Спасибо, Саша, – иронично отозвался Генрих. – Однако позволь мне закончить письмо.

Следующие несколько минут прошли в молчании – Литус писал, обмакивая перо в походную чернильницу, а я смотрел на небо, мурлыкая под нос: «Какой чудесный день! Какой чудесный пень…»

– Ну вот и все! – Генрих тщательно промокнул исписанный лист и, помахав им в воздухе, аккуратно сложил и убрал в темно-коричневый конверт. Разогрел спичкой сургуч, покапал на конверт и припечатал его печатью девятой роты.

В это время из хода сообщения вынырнул фельдфебель в сопровождении Якова:

– Фельдфебель Кузьменко по вашему приказанию явился! – козырнул главный ротный унтер-офицер – рослый хохол с перебитым носом и нагловатым взглядом прищуренных черных глаз. Правую сторону лба и бровь рассекал прямой шрам, полученный, по словам Генриха, в рукопашной схватке и придававший лицу удивленно-насмешливое выражение.

– Вот что, Кузьменко! – Литус встал из-за стола, поправляя замявшийся китель. – Мы с прапорщиком идем в собрание. Вернемся после обеда. Ты – на хозяйстве.

– Слушаюсь, вашбродь!

Перед тем как идти в офицерское собрание, мы с Генрихом посетили лазарет, где готовился к отъезду наш полковой квартирмистр.

Передав письмо и пожелав удачной дороги и скорейшего выздоровления, мы покинули обитель Асклепия, попутно засвидетельствовав свое почтение доктору Нижегородскому. Полковой врач встретил нас как обычно приветливо и посоветовал следить за своим здоровьем, особенно в бою.

Прибыв в собрание незадолго до обеда, мы с Литусом стали свидетелями интереснейшего спора, должно быть, характерного для людей этой эпохи с их восприятием Первой мировой войны.

В полемическом клинче сошлись бывший студент Казанского университета – подпоручик Агеевич из второго батальона и командир нашей артиллерийской батареи капитан Петров-Тарусский, бывший преподаватель философии в университете Московском.

– Войну развязали генералы, – с юношеской горячностью утверждал первый. – Генералы ради наград и почестей, недоступных в мирное время, ищут любой повод к возвышению. Для них война – это игра в солдатики с гарантированным выигрышем. Старые прусские мясники в пикельхаубе [83] заварили эту кашу только для подтверждения своих безумных теорий. И первейший из них – это император Вильгельм Второй, как выражение всей германской сути!

– Не могу с вами согласиться, подпоручик, – после недолгого молчания откликнулся Петров-Тарусский. – Нет, Вильгельм воюет по воле народа. А немецкий народ воюет во имя великого государства и во славу Вильгельма. В сознании всей нации ответственность за войну падает на противника – как на препятствие соблюдения интересов народа. Значит, войска калечатся и умирают потому, что этого требует от них народ как нация.

– Так что же? По-вашему, Сергей Викторович, нация в самоутверждающем безумии жаждет самоуничтожения?

– Любая нация, осознавая себя как мирный народ, отрицает войну и жаждет мира. Все эти противоречия восстают на мир сплошным безумием, а умные люди услужливо оправдывают войну, во-первых, потому что ум по своей природе услужлив, а во-вторых, потому что ум не переносит безумия. Безумие же спокойно царствует в мире, прикидываясь высшею мудростью и Божьим судом. Остается верить, что «Бог судил иначе…».

– Но тогда получается, что нам нужно оставить войну как дело богопротивное и уповать на высшие силы? С одной стороны – если бы все так поступили, то и войны бы не было… А с другой? На бога надейся, да сам не плошай? Не оплошать бы!

– Странные речи, Владимир Янович! Только что вы заявляли войну ненужной для общества в целом, а лишь как поживу генералам. Теперь же я слышу из ваших уст призывы к продолжению кровопролития.

– Нет, призыв к продолжению кровопролития – это, ссылаясь на общее безумие, участвовать в никому не нужной бойне. И это говорит доцент историко-философского факультета? Рационализм побеждает совесть?

– Увы! Если потребует ситуация, то я буду стрелять из своих пушек безо всяких угрызений совести. Причина этого противоречия в том, что мной будет руководить мой поверхностный интеллигентский рационализм, несмотря на то что в душе я войну не приемлю. С другой стороны, как и все мы, личной ответственности за все происходящее я не несу и сущности кровопролития душою не постигаю.

– Я уже сказал и вновь повторяю, что прекрасно вижу нерастворимый в абсолют остаток глубоко чуждой нам немецкой действительности во всем, что стало причиной величайшей из войн.

– Вы оба правы, каждый со своей точки зрения! И оба не правы – одновременно! – неожиданно вступил в разговор внимательно прислушивавшийся к спору штабс-капитан Ильин. – Причина в восхождении к зениту своей материальной силы и славы молодой промышленной неметчины Берлина, Франкфурта и Эссена. Суть – промышленный империализм, глубоко чуждый идее богопомазанности монарха и благополучия народа. Идет подмена идей! Вместо упомянутых вами величия и славы – отвратительный сытый «маммонизм» и бытовой позитивизм – тупой, приземистый, надменный и самонадеянный.

– Откуда столь глубокие выводы, Дмитрий Владимирович? – удивился Петров-Тарусский.

– В этом я не раз убеждался, беседуя с пленными и видя, как немцы идут под огонь. Войну нам объявила именно молодая восходящая «неметчина». Но ведет она ее, умело эксплуатируя идеалистические силы старой Германии. Судьба войны решится внутри самой Германии в поединке Канта [84] и Круппа.

– Вот это да! – восхищенно прошептал я на ухо Генриху. – Не знал, что Ильин так подкован в философии и обладает столь возвышенным слогом. А кем он был до войны?

– Книгоиздателем, писателем – всего понемногу, – прошептал в ответ Литус.

Надо же, третий год идет война, а споры о ее причинах не утихают до сих пор. Офицеры исполняют свой долг до конца, глубоко в душе противясь идее взаимного уничтожения.

К моему глубочайшему удивлению, на фронте нет ненависти к немцам. Есть сожаление и даже некое огорчение от необходимости убивать людей, к которым испытываешь определенное уважение. Для большинства офицеров Германия – высококультурная цивилизованная страна, родина Гете, Гегеля, Канта и Вагнера.

И это – несмотря на газы, огнеметы и одиннадцатидюймовые «чемоданы».

У нижних чинов ситуация схожая: немцы для них – добротные и умелые вояки. Несомненный враг, но враг из тех, которого уважают. Большинству же солдат война чужда абсолютно – крестьяне, коих в строю процентов восемьдесят, просто не понимают, для чего она. Им бы пахать землю, сеять хлеб, вести хозяйство, а не сидеть оторванными от дома и семьи в болотах Восточной Пруссии в ожидании смерти.

Ненависть под громкие лозунги – это прерогатива тех, кто сидит в тылу: промышленников, политиков, журналистов и многочисленных суконно-посконных патриотов. Одни вскармливают других – эдакая «пищевая цепочка». Магнаты подкармливают политиков, политики – журналистов, журналисты – «патриотов». Ненависть обеспечивает им сытное житие вдали от ужасов войны.