Если судьба выбирает нас…
Шрифт:
Потом нас все-таки выбили из второй траншеи, но тут подошла двенадцатая рота, и мы, контратаковав, полностью очистили окопы от немцев…
Тогда погиб мой «почти что друг» прапорщик Платон Остроумов – пуля-дура ударила его в грудь… Он остановился, покачнулся, приложил руку к ране, поднес окровавленную ладонь к лицу и неловко, боком повалился на дно траншеи.
Двенадцатая рота под командованием поручика Павлова заняла передовую траншею по фронту и изготовилась к обороне.
А остатки десятой роты собрались у нашего с Казимирским блиндажа.
Кругом разруха и смерть…
В полузасыпанной траншее вперемешку лежат трупы в русской и германской форме.
У входа, прислонившись плечом к стенке окопа, сидел самый молодой солдатик из нашего пополнения – курносый голубоглазый Лаврушка… Мертвый… На его бледном лице застыло удивленно-испуганное выражение…
В самом блиндаже среди убитых немцев, навалившись грудью на телефонный аппарат и сжимая в окровавленной руке наган с пустым барабаном, лежал унтер-связист Токмаков. Он до конца защищал свой узел связи от врагов…
Но были и живые: Акимкин с Воскресеньевым, Гусев, великан Степан Степанов с ручным пулеметом в руках, взводный унтер Рябинин с окровавленными бинтами на голове. Всего – двадцать пять человек.
В их числе, слава богу, был и Кузьма Акимыч Лиходеев – грязный, в изорванной гимнастерке с красными от крови рукавами, но с задорно торчащими «тараканьими» усами на закопченном лице…
Захотелось пить, но фляжка с разведенным вином была пуста. Я потряс ею над ухом, а потом недоуменно оглядел, ища повреждения.
Да нет – вроде цела. Дырок никаких нету…
Когда я успел все выпить?
В изнеможении я привалился к стенке траншеи.
Поскорей бы все кончилось…
Но потом была еще атака… И еще одна… И еще…
Двенадцатая рота отошла во вторую траншею – и опять вражеская атака. Ополоумевшие немцы прорвались и сюда – грянула рукопашная.
Я палил из двух пистолетов – браунинга и «парабеллума». Савка прикрывал меня с дробовиком, еле успевая перезаряжаться. А когда он не успел и чумазый немец попытался пропороть меня штыком – пришлось вспомнить, чему меня учил старший сержант Костырев в учебке морской пехоты. То есть – отбить оружие в сторону и рукоятью разряженного пистолета в лицо, затем – коленом в живот…
Затем наступило короткое затишье, после которого немцы навалились на нас с новой силой…
Как раз тогда мой хозяйственный ординарец предложил забрать наши ранцы из блиндажа, а то как бы чего не вышло…
Это меня в конечном итоге и спасло…
Когда мы в очередной раз отступили под напором превосходящих сил противника, я и получил свою пулю. Откуда она прилетела – Бог весть…
От несильного удара у меня перехватило дыхание. Боли не было… Я попытался сделать шаг, но земля вывернулась у меня из-под ног, и наступила темнота.
6
Заснул я на рассвете, когда солнце уже показалось из-за горизонта.
Хорошо заснул: легко, спокойно и без сновидений…
Проспал, однако, недолго – сестры милосердия разбудили: скоро утренний обход.
Никакой, понимаешь, врачебной этики! Сплошная конкретика…
Меня вообще весьма забавляло то положение, которое занимают в госпитальной структуре сестры милосердия. Дамы ухаживают за ранеными, помогая им сугубо в примитивно-бытовом плане: налить отвар, сделать компресс, поправить подушку или укрыть дополнительным одеялом. В остальном – эти замечательные представительницы прекрасного пола содействуют в написании писем, чтении книг, газет и тому подобной ерунде.
Всю грязную работу по уходу за ранеными выполняют санитары – в большинстве своем уже немолодые мужики-добровольцы. Фельдшеры делают перевязки и уколы, а врачи оперируют и осуществляют общее руководство лечением.
Кстати, о перевязках!
Эти садисты, эти варвары в белых халатах знать не знали, что для того, чтобы приставший к телу бинт легче отходил, его надо намочить раствором перекиси водорода или, на худой конец, марганцовки. А эти упыри попросту рвали по-живому.
Боль адская…
На третий раз я обложил фельдшеров матом в три этажа с балконом и мезонином, упомянув всех их родственников до седьмого колена и их вольных и невольных сожителей из числа представителей животного мира. А потом огласил суть рацпредложения с пероксидом водорода и попросил впредь делать именно так – иначе я буду очень огорчен и прострелю коленки тому лечиле, который будет действовать по старинке.
Консенсус был достигнут.
Ну вот, все суетятся, изображая бурную деятельность. Топочут по коридору, забегают в палаты, проверяя, все ли на вид в порядке, перед появлением профессора. Причем главное – это именно внешний вид, а остальное – издержки…
Наконец все затихает в ожидании.
Ага! Значит, начальство идет!
И точно – из коридора слышится голос профессора Болеслава Яновича Зелинского.
У меня даже как-то каламбур в стихах родился: «И вот нас посетило медицинское светило…»
Наша очередь подойдет минимум через полчаса, потому как палата у нас четвертая, а Зелинский – дядечка на редкость дотошный, вплоть до занудности…
– Доброе утро, господа! – В дверях появился наш профессор в сопровождении свиты из врачей и сестер милосердия.
– Утро – добрым не бывает! – буркнул я.
Не выспался потому что. И вообще! Не люблю, когда они вот так вот толпой вламываются, – чувствуешь себя обитателем зоопарка. Однако поздороваться все-таки надо… Noblesse oblige [101] :
– Здравствуйте, уважаемый Болеслав Янович!
– Ну-с, как вы себя чувствуете, господин прапорщик?
– Отвратительно! Но полон оптимизма!
– Ха-ха… Это очень трогательно, но хотелось бы услышать подробности. Особенно по первому пункту!
101
Французский фразеологизм, буквально означающий «происхождение обязывает». Переносный смысл – «честь обязывает» или «положение обязывает».
Мы с профессором в некотором роде пикируемся. С соблюдением всех приличий, естественно! Не знаю почему, но у меня на врачей всегда такая реакция – юмористическо-истерическая. Хорошо еще, когда у оппонента есть чувство юмора!
– Слабость, пульс учащенный, одышка, боли вот здесь и здесь… – перечислил я. – То же самое, что и вчера.
– Василий Михайлович! – обратился профессор непосредственно к моему лечащему врачу – доктору Исачкову. – Каково, на ваш взгляд, состояние раны?
– Удовлетворительно, Болеслав Янович, – отозвался тот. – Заживление идет хорошо, без осложнений.