Если судьба выбирает нас…
Шрифт:
До самого вечера, перебирая струны роскошного инструмента, я пребывал в отстраненно-возвышенном состоянии…
У меня две новости: одна хорошая, а другая – настораживающая…
Во-первых, моя коллекция пополнилась еще одним экземпляром огнестрельного оружия – австрийским пистолетом «штайр-ханн» модели 1912 года. Причем вся соль была именно в уникальности новоприобретенного ствола: он был сделан под патрон 9х19 «Люгер», а не под стандартный 9х23 «Штайр».
Помнится, я статейку читал, что Бавария собиралась заказать такие пистолеты в 1916 году, но что-то у них там не срослось…
В этом мире, видимо, стороны достигли консенсуса – об этом свидетельствовала надпись «Bayerische Zeughaus» [112] на боковине, сразу за заводской эмблемой.
Пистолет я приобрел у пехотного поручика – соседа Генриха по палате. Молодой человек, будучи весьма азартен, проиграл в карты несколько больше денег, чем имел, – а посему и продал мне свой «трофей» за пятнадцать рублей.
Что касается «настораживающей» новости, то она была такова: эвакуационная комиссия приняла решение о переводе нас с Генрихом для дальнейшего излечения в Москву.
112
Баварский арсенал (нем.).
Санитарный поезд ожидался через три дня.
Предстояло то, чего я больше всего боялся: встреча с семьей. С теми, кто знает меня с детства – от самого рождения до отправления на фронт.
Конечно, рано или поздно это должно было произойти, но случилось очень и очень некстати…
Что делать?
Дабы успокоить нервы, я сел за разборку штайровского пистолета…
Глава седьмая
1
«А из нашего окна площадь Красная видна! А из вашего окошка – только улица немножко…» [113]
Так, кажется, у дедушки Михалкова написано?
Из моего окошка видны переулки и сады Таганского холма, искрящиеся золотом в утреннем летнем солнце маковки аж двенадцати церквей (вот уж поистине «сорок сороков») и сине-зеленую опушку пригородного леса вдали.
Евангелический полевой госпиталь располагается между улицей Воронцово Поле и Грузинским переулком [114] , в который и выходит окно моей палаты.
113
Стихотворение С. В. Михалкова «А что у вас?».
114
Ныне – переулок Обуха. Тогда – один из двух одноименных Грузинских переулков в Москве.
В Москве начало августа.
Я сижу, облокотившись на подоконник и подпирая голову руками.
Яркий солнечный луч греет мое левое ухо, играет в гранях стакана с минералкой, стоящего на столе, размечая белую скатерть теневой клеткой от оконной рамы.
Страшно хочется за окно: посмотреть эту волшебную «старую» Москву! Пройтись по узким извилистым улочкам и переулкам, выискивая знакомые по прошлой «будущей» жизни места. Послушать незнакомую мне какофонию звуков, вдохнуть аромат эпохи…
Но нельзя – режим потому что…
Я посмотрел на мирно спящего на соседней койке Генриха…
Мой друг постепенно выздоравливал – ему уже несколько дней колют какой-то чудодейственный противовоспалительный препарат с эпическим названием «панацеум».
Типа лекарство от всех болезней.
Судя по тому, как шло заживление столь беспокойной для Литуса шрапнельной раны, – под этим именем скрывался «пенициллин». Которого в данное время теоретически быть не должно…
Если мне не изменяет память, его открыли году эдак в 1928-м, а применили – и вовсе в начале сороковых…
Хотя я не врач – мало ли что эскулапы там изобрели…
Наше прибытие в Москву было обыденным и долгожданным.
Все-таки ехали почти четверо суток: это вам не скоростной поезд конца ХХ века… Постоянные остановки на стрелках и перегонах, а ведь паровоз надо еще и бункеровать углем, заправлять водой. Так что скорость передвижения, прямо скажем, не впечатляла.
Перед отъездом из Варшавы я послал санитара на телеграф – сообщить отцу на завод о моем скором прибытии. Только даты не указал, потому что сам не знал, сколько времени придется провести в пути.
А вот обыденность испарилась сразу после начала разгрузки.
К железнодорожной платформе с противоположной стороны подошел самый что ни на есть настоящий трамвай с красным крестом вместо номера, в который санитары начали резво перетаскивать раненых.
Сказать, что я был в изумлении, – это ничего не сказать!
Санитарный трамвай! [115] Охренеть!
От самого Александровского вокзала [116] мы проехали сначала по Тверской-Ямской, а потом по Садовому кольцу.
115
В Москве действительно использовались специальные трамваи для перевозки раненых.
116
Ныне – Белорусский вокзал.
Я, прильнув к окну, с интересом рассматривал мелькающие за стеклом здания и магазины, пешеходов и усачей-городовых, пролетки и редкие автомобили.
Людей на улицах почти не было: девять часов вечера – по этим временам поздний вечер.
Наконец трамвай остановился напротив усадьбы Усачевых-Найденовых, недалеко от Яузы. Оставшиеся полсотни метров от трамвайных путей на Земляном валу до дверей госпиталя в Грузинском переулке кто-то добирался сам, а кого-то тащили санитары.
По моей настойчивой просьбе нас с Генрихом разместили в одной палате. Правда, на третьем этаже, что «костыльному» Литусу не очень удобно.
Ну ничего – считай, мы уже дома!!!
2
Всю дорогу из Варшавы я не находил себе места, тоскливо глядя на пробегающие за окнами вагона пейзажи cредней полосы России.
Причина же оных терзаний была донельзя банальной – родственники. Встреча с ними – по сути, главный экзамен, успешная сдача которого и определит мое место в жизни.
Только они – те люди, что знают меня с детства, – смогут распознать во мне фальшь, заметить несоответствия в моем поведении, словах и поступках.
Задумчиво бренча на гитаре что-то такое из «Чижа» [117] , я размышлял над создавшейся ситуацией, выстраивал внутренний диалог по принципу «вопрос – ответ», подобно тому, как когда-то готовился выступать в суде.
Итак…
Несоответствие моего психологического портрета: изменение поведения, характера – и несоответствие образу юного балбеса из хорошей семьи начала ХХ века?
В принципе, это основной вопрос.
Однако тут мы имеем весомый контраргумент: мальчик (то есть я) воевал, был контужен, потом тяжело ранен – и вообще «хлебнул лиха» и «повидал войну».
117
Группа «Чиж & Co».