Чтение онлайн

Едва ли поддержание порядка и социальной стабильности станет более посильной задачей в краткосрочном или даже среднесрочном будущем. Теория Валлерстайна показывает, как рост капитализма наталкивается на собственные ограничители, что, по сути, аналогично военно-геополитической теории Манна о логистических и политических пределах роста империй. В отсутствие эффективного противодействия, как мы только что увидели на рубеже веков, концентрация финансовых и военных ресурсов на одном полюсе может достичь неслыханных масштабов. Но это не означает, что неслыханная концентрация приводит к неоспоримому и тем более вечному господству. Как военная монополия США не может реально применить свой громадный потенциал где-либо в полную силу для достижения имперских целей, так и любая финансовая монополия неизбежно разваливается в какой-то момент как карточный домик. Накопленные астрономические суммы в абстрактно номинальных денежных единицах не могут найти продуктивного использования и тем самым обнаруживают свою фиктивность.

Наш анализ пока относится главным образом к Западу и бывшему советскому блоку. Изменится ли картина существенным образом, если приложить такой анализ к остальному миру? Как насчет китайского экономического чуда? Кое-кто из авторов этих строк живет на свете достаточно давно, чтобы помнить те времена, когда эксперты вообще отметали перспективы Восточной Азии. В 1950-х восходящими звездами национального развития считались шахский Иран, Филиппины, Нигерия и Сенегал с их скопированными с Запада институтами, современной инфраструктурой, внушительными внутренними рынками, образованными технократами и многочисленными средними классами. Напротив, нищие и не вполне суверенные «гарнизонные государства» Южной Кореи и Тайваня, равно как и карликовые колонии с реликтовым статусом порто-франко, вроде Сингапура и Гонконга, на первый взгляд были лишены практически всего якобы необходимого для успешного национального развития, от суверенитета и демократических институтов до образованного населения и природных ресурсов. Государства Восточной Азии изображались, да и были на самом деле страдающими от перенаселения, толп беженцев, закоренелого кумовства, коррупции и традиций азиатского низкопоклонства. Коммунистический Китай с его безумными маоистскими экспериментами и фанатичными кадрами из числа бывших партизан, вообще не принимался в расчет и выглядел (многие ли теперь поверят?) практически как Северная Корея сегодня. Ирония в том, что впоследствии те же самые факторы составили основы стандартного объяснения успеха Восточной Азии: изобилие дешевой рабочей силы, счастливое отсутствие «ресурсного проклятия» (типа нефтяного) и, конечно, «азиатские ценности» дисциплины, коллективной взаимовыручки, почтения к старшим и начальству. Даже отчетливо недемократические черты этих режимов стали трактоваться скорее, как благо: «стабилизирующий», «адаптирующийся», даже «дальновидный» стиль правления, а не как клановый и коррумпированный.

Рэндалл Коллинз некогда выявил автохтонные средневековые истоки восточноазиатского капитализма, который развивался на основе организационной экономики буддистских монастырей [16] . Уже не вызывает споров тот факт, что Восточная Азия тысячу лет или дольше была ведущим регионом мира или самостоятельной миросистемой, которая обладала самым емким и динамичным рынком эпохи. Веками наследуемые навыки, коммерческие и производственные активы и социальные связи никогда не исчезали из Восточной Азии.

Они начали принимать современную форму в XX веке, но это была очень нелегкая история, нередко соприкасаемая с чудовищным насилием — чего стоил экспорт японского империализма до 1945 года, а затем американские войны с целью сдерживания коммунизма, приведшие к возникновению целого ряда девелопменталистских диктатур. Георгий Дерлугьян показывает, что присоединение Китая к этой экспортно-ориентированной капиталистической динамике было обусловлено, по сути дела, стечением международных и внутренних-политических случайностей, пусть даже и «ожидаемых случиться» в силу своего структурного характера.

Идеологи свободного капитализма ныне приводят примеры Восточной Азии как главное доказательство того, что раскрепощенные рынки придают мощный импульс предпринимательству. Подобные утверждении лишены убедительного исторического анализа и эмпирических свидетельств. Восточная Азия всегда служила первейшим примером регулируемого корпоратистского государства (а кое-кто бы даже сказал «восточного деспотизма»). Если политика неолиберальной дерегуляции и соотносится как-то с возрождением Восточной Азии, то скорее потому, что помогла передислоцирован, производственную активность с Запада в местоположения с дешевой рабочей силой. Однако это вовсе не значит, что сфера трудовых отношений там не регулировалась. Есть много других стран с бедным населением, которое охотно согласилось бы, для начала, работать больше и за небольшую плату. Но перед тем, как привести рабочую силу на производство, ее требуется организовать и дисциплинировать. Возможно, даже больше требуется организовать и дисциплинировать местные элиты, склонные к своеволию и жадности, как любые господствующие классы. Именно тут и играют критическую роль целостность формальных государственных институтов, а также менее формальные структурные возможности и привычки регулирования общественной сферы посредством повседневных общепринятых практик и связей. Коррупционные скандалы в Китае, как и в Японии и Южной Корее вчера, выносят на поверхность нечто важное о реальном устройстве корпоратистского государства и его экономических практиках. Взятки от бизнеса («откаты», kickbacks) в таких государствах составляют значительную часть дохода чиновников. Но, как давно известно из замечательного откровения нью-йоркского политикана начала XX века Джорджа Вашингтона Планкетта, «подкуп бывает честный, а бывает и бесчестный». В данном случае эффективность государства и его взаимодействия с глобальным бизнесом зависит от способности чиновничьей иерархии вести отбор своих членов на основании как прямых и легальных показателей их работы, так и через патерналистское перераспределение и заботу об общем благе через «честный» подкуп. Это создает предсказуемость и «вменяемость» институционального окружения, которые столь привлекательны для капиталистов.

Культурное и хозяйственное наследие Восточной Азии, при всем его своеобразии, отнюдь не уникально. По мере того, как глобальные потоки капитала продолжат перемещаться в поисках новых мест для производства, мы можем ожидать не менее чудесных случаев делового ренессанса. Индия и Турция уже напоминают нам, что средневековая экономическая география Азии не ограничивалась одним Китаем.

Мы также должны отметить новый спектр возможностей, возникающий благодаря левому повороту в Латинской Америке, где в качестве локомотива выступает Бразилия. Каковы бы ни были идеологическая риторика и тактика гражданских, социалистических, националистических или коренных индейских («индижинистских») движений, все они на деле разрушают традиционную для Латинской Америки практику олигархической и милитаристской фракционности, минимум два века существовавшей на этой давней зависимой периферии Запада. Бурные и неравномерно протекающие процессы, охватившие весь континент, при всей их противоречивости впервые создают современные подлинно национальные государства. Приходящие сегодня к власти лидеры латиноамериканских движений могут удержать власть и достичь своих целей, только обуздав провинциальную олигархию с их военизированными ресурсами (включая всевозможные эскадроны смерти и наркокартели). Как мы знаем из европейского опыта прошлых веков, главный способ централизации власти в такого рода ситуациях — установление гражданского контроля над армией и полицией. Другой, по характеру близкий способ консолидации новых демократий — интеграция граждан в централизованно финансируемые институты, обеспечивающие защиту прав человека, социальное обеспечение, землепользование и занятость. Едва ли это социализм. Скорее, это улучшенный вариант периферийного капитализма. В начале XXI века Латинская Америка пошла наконец путем социал-демократической трансформации государства, напоминающей ранее пройденное Западом.

Продолжающаяся рецессия на Западе, в Японии и странах бывшего советского блока (если только дела не примут совсем катастрофический оборот) создает благоприятные возможности для индустриального развития бывшего третьего мира. Опыт кризисов прошлого показывает, что периферийные и особенно полупериферийные страны нередко извлекали для себя выгоды от хаоса в центральной зоне миросистемы, который способствовал снижению цен на технологический импорт и открывал прибыльные ниши для производителей с дешевой рабочей силой. Не случайно ранняя волна импортозамещающих индустриализаций по периметру континентальной Европы и в Латинской Америке прошла именно в 1930-1940-х годах. Равным образом экспортно-ориентированная индустриализация Восточной Азии после 1970-х годов была связана с холодной войной и перемещением производств с деиндустриализующегося Запада. В совсем недавние годы открытие экспортных рынков бывших советских республик и переток ресурсов наверняка сыграли большую роль в экономической экспансии Китая и особенно Турции.

Все мы рассматриваем снижение глобального неравенства как желательную и реалистичную перспективу ближайших лет. Как говорит Валлерстайн, это могло бы в краткосрочной перспективе уменьшить страдания людей, а в средне-и долгосрочной перспективе увеличило бы потенциал для перехода к лучше устроенному миру. Майкл Манн обнаруживает здесь основной источник для возобновления жизнеспособности рынков и даже основания для предсказания более эгалитарного и благополучного мирового капиталистического порядка, выстроенного по модели послевоенного социал-демократического восстановления Европы. Это кажется хорошей перспективой, но совместима ли она с политической экономией капитализма, основанного на стремлении к частной прибыли? Ни Валлерстайн, ни Коллинз не рассматривают «подъем остальных» как нечто противоречащее их гипотезе о будущей гибели капитализма. Напротив, увеличение числа новых капиталистических игроков на мировом рынке или представителей образованного среднего класса, конкурирующих между собой на глобальном уровне, лишь усложняет дилеммы капитализма.

Все это пока лишь прямые экстраполяции из ближайшего прошлого на ближайшее будущее. Как насчет больших структурных изменений, будь то в сфере высокотехнологичного капитализма, на уровне глобальной миросистемы или экологии Земли?

Майкл Манн оптимистически видит перспективы капитализма, но при этом пессимистичен по поводу экологического кризиса. «Подъем остальных» стран (the rise of the «Rest»), по Манну, открывает перед капитализмом практически неограниченные перспективы, по крайней мере, в обозримом будущем. Мировая демография и, соответственно, большая часть мировой политики и экономики, сейчас осложняемая ростом населения в беднейших странах и соответствующей глобальной миграцией в города, похоже, достаточно скоро стабилизируются. Манн не верит в существование общесистемных структур и циклов. Вместо систем и упорядоченных циклов Манн видит в писаной истории человечества калейдоскопическую рекомбинацию элементов из четырех источников общественной власти: идеологической, экономической, военной и политической. Считая любой прогноз формы будущего общества в принципе невозможным, Манн воздерживается от каких-либо специальных предсказаний — кроме того, что капитализм сохранится, потому что не имеет видимой альтернативы и особенно если капитализм будет направляться более прагматичными политиками либерально-реформистского толка.

Тем не менее теория Манна основывается на структурной позиции, конкретизирующей Макса Вебера. Используя свою модель четырех измерений власти, Манн показывает, что события приводят к большому повороту тогда, когда главные источники власти пересекаются. В начале XX века это было сочетание мировой войны и кризиса капитализма, осложненного идеологически и политически. В XXI веке сочетание безудержного роста капитализма, тупиковой ситуации в плюралистской политике и национального эгоизма ведет к экологическому кризису. Но коллизии на пересечении структур непредсказуемы из-за слишком большой множественности причин. Здесь Манн расходится с Коллинзом и Валлерстайном в оценке важности кризиса в экономике капитализма. Вместо этого он подчеркивает, что экологический кризис может принять катастрофический характер, если только не произойдет мировой политической мобилизации, способной ему противостоять. Таким образом, для Манна наибольшая зона случайности находится при пересечении экологической (то есть экономической в широком смысле) и политической сфер.

Крэг Калхун согласен с Манном в том, что главными угрозами являются внешние по отношению к капитализму проблемы, особенно экологическая. Как и все мы, Калхун полагает, что будущее не полностью детерминировано и, соответственно, открыто для политического воздействия. В наших спорах Калхун обосновывает среднюю позицию. С одной стороны, он считает, что внутренние системные риски все же куда более опасны для капитализма, чем думает Манн. Но, с другой стороны, в отличие от Валлерстайна и Коллинза, Калхун доказывает, что капитализм все-таки способен выжить при условии обновления его социальных институтов. Прежде всего Калхун подразумевает сознательную и коллективно целенаправленную капиталистическую политику, принимающую ответственность за издержки и ущерб, которые сейчас экстернализируются и перекладываются на общество в целом.