Чтение онлайн

— Ты говорил — пришлют войско, пушки.

— Откудова оно? Батюшка-государь нос вынет — хвост увяз, хвост вынет... Чай, слышал — бунт полыхает огнем под Саранском, под Белгородом. Волга, Сура горят. Вот река Унжа встанет, Волга застынет, на чем пошлют-то?

— Будем ждать.

Ждать пришлось долго. Через неделю водою приплыли Осип Салов со стрельцами, Федька Отмостов с рейтарами. Полк только называется — 90 человек, две пищали медные, одна малая железная. Велено было добирать воинов в селах из крестьян, в монастырях из служек.

А приказчики крестьян не дают, у них от бар позволения нету, за подводы просят деньги, а у Васьки Нар-бекова — вошь в кармане да блоха на аркане. Ладно у брата от питейного двора царских денег 150 рублев было— отдал.

Васька давай хитрить—отписки писать. То в одно место напишет, то в другое. Сидит в Повольске — ответа ждет. Настрочил грамоту воеводе Семену Нестерову в Галич. Дескать, как ты, воеводушка, с ворами думаешь расправляться. А тот, не мудрствуя лукаво, ответ дает:

«...На тех воров и заводчиков мне посылать неково, а государя ратных людей в Галиче и Галичском уезде никово нет. А которые приставы и монастырские служки были, и те посланы на разбойника Ивашка Мякини-на. Ноября в 6 день в Унежской осаде объявился вор и богоотступник Илюшка Долгополов с товарищи, и пристают к нему такие же воры всяких чинов, и домы разоряют. Да тот же вор Илюшка рассылает воровские письма и людей помещиковых и вотчинных крестьян прельщает, и многих прельстил на всякое воровство и бунт. И во многих вотчинах прикащиков начали побивать. В селах боярина Богдана Хитрово, в Никольском и в-Ыльинском, тех сел попы посылали за воровскими письмами-к Илюшке-вору и, взяв у него, чли вслух, во многие дни поучали на все, кое дурно. А после встречали того вора Илюшку с образами и хлебом да солью. А пушек и никакова ружья у меня нет...»

Получив это письмо, Васька все переписал и снова послал в Москву отписку, а помогать Нестерову не торопился.

2

Юрьевецкий воевода оказался прав. Пока Илейка ходил по низовым веглужским местам, ватага его за сог-ню не переваливала. Но как только он миновал Варна-вину пустынь, народ к нему повалил валом. В Ла'пшен-ге под его знаменами было уже 400 конных и 300 пеших. Из Троицкого села поп Клим послал к нему дьячка Федота за прелестными письмами. Через день за письмами послал унжеский протопоп Тимофей Андронников. И те и другие звали Долгополова к себе, передавали, что всюду их ждут черные люди, чтоб начать «за волю битца». До этого все верные друзья Илейки, которые шли за ним от Кузьмодемьянска, вместе собирались редко. Они носили по селам и деревням прелестные письма, уговаривали мужиков на бунт.

В Лапшанге впервые все собрались на совет в дому попа Андронникова. Тимофей встречал ватагу Илейки с хоругвями и иконами, предоставил атаману свою избу. Вечером должны были прийти все сотенные атаманы и есаул Митька Куварка.

Илейка хотел было вздремнуть часок после обеда, яо заскочил стремянной, сказал:

— Там к тебе человек просится. Мумарин какой-то.

Илейка в два прыжка выскочил в сени, облапил человека, заорал: .

— Миронко! Родной мой! Брат!

Втащил его в избу, сам стянул с Мирона зипун, сорвал шапку, все бросил на печку сушить. Усадил гостя на лавку, попу сказал:

— Все, что в печи — на стол мечи Гость у меня большой ныне, брат!

Когда Миром наелся, Илейка спросил;

— Один?

— Да.

— Люди где?

— Воевал я у Алены, ты знаешь. Она в последнее время до семи тыщ водила, большой грозой для бояр на саранской черте была,

, — Да ну?! Я давно говорил— есть в ней некая сила.

— Была. Сожгли ее, Алену. Попа Савву понеснли. Я чудом спасся.

— Стало быть, на саранской черте худо?

— Мы в том виноваты. Разбежались по углам

Илья взметнул густые брови, налил две чарки.

— Давай, помянем рабу божью Алену. Каюсь — не послушался тебя тогда. Людей твоих, стало быть, гоже...

— Нет. Четыре сотни привел. Черемисы, чуваши били. Отпустил по домам.

— Зачем?

— Как же я их сюда повел бы, если сам не знаю, куда и зачем иду. Ты-то хоть знаешь?

— Долго рассказывать. Вечером совет будет—послушаешь. Левку увидишь.

— Где он?

— Сотенный. В соседнем сельце.

В разговор вступил отец Тимофей:

— Путь был труден? Расскажи, что видел?

— В дороге всегда тяжело. А сейчас зима, коню корма не достать. Ночевал у мужиков, кормили христа ради.

— Про меня что говорят?—спросил Илья.

— Разное. Не знаю, как здесь, а внизу мужики живут все более богатые. Места вольные, лес ветлужане промышляют, река кормит, помещиков мало, да и недавно они тут. Лето не бунтовали, поля посеяли, засуха, хлеба не тронула. Поэтому про тебя они плохо говорят. Такие за нас не встанут, скорее против поднимутся.

— Это верно ты заметил,— сказал поп.— У нас тоже есть такие, что на казаков косятся. И про зиму гоже ты правду сказал. Зимой мужика с печи не стащить.

Илейка хмурился, ничего не говорил. Выцили еще по чарке, легли отдыхать. Но никому не спалось. Поп ушел на половину попадьи, Илейка ворочался, вздыхал.

— Не спится? — спросил Мирон.

— Все про Алену думаю. Еще в Москве плюнугь бы на все, ожениться на ней и на Тихий бы Дон. Либо в луговые черемисские края. Там, говорят, помещиков нет.

— Она тебя не полюбила бы. Слабые бабы ищут сильных мужей, сильным слабого подавай. О^та сильная. И нашла такую соплю... Он же и предал ее, нй костер возвел.

— Как же она не углядела? — с упреком спросил Илья. — Ведь умна.

— Против золотых кудрей да голубых глаз ни одна девка не устоит. Хоть семь пядей во лбу А я бы за нее жизнь отдал.

— Ты тоже сильный. Ну а мужиков. рази голубые глаза и кудри девичьи не губят?

— Сильные погибают либо на плахе, либо от вина. Красивые девки — слабые. Они к сильным льнут Что от них гибнуть.

— Ну а мы с тобой? Так и умрем бобылями? Семени своего после себя не оставим?

— У меня сын есть.

— Где?! — Илья даже привстал.

— В деревне моей. Тоже Миронов зовут. Если я погибну, а ты уцелеешь — проведай.

— Ладно.

Мирону хотелось спросить о том, как думает жить Илья дальше, но раз он велел ждать совета...

Вечером начали съезжаться атаманы. Первым приехал Левка. Увидев брата, он не удивился. Обнял, поцеловались:

— Я думал, раньше приедешь, — только и сказал. Из пришедших на совет, Мирон знал лишь есаула Митьку Куварку. А они все о нем слышали от Илейки, н потому атаман представил его коротко:

— Это Миронко, калена вошь. Еле я ево дождался.

Левка сел с Мироном около печки и начал нашептывать на ухо:

— Вот тот, у стола, рыжий, с сивой бороденкой, — Федька Носок. Смел, умен, любит баб. Неслухменнмй. Рядом с ним сутулится Андрюха Пермяк из Вятки. Рука тяжелая, саблю держит крепко. Рубанет сплеча — и человек напополам. Волосы были черны, теперь сивы. Ранее пытая в застенке. В углу, гонкий, писклявый,— Федька Северга, кузьмодемьянец. Из ямщиков, Ивашки Шуста — синбирянина—друг. Ну, Миньку кузнеца ты знаешь, есаула тоже, а вот на полу сидит, к лавке прислонившись, — Сенька Рыжий, прозвищем Палица. Жесток, на бояр зол, перст обрублен в Кузьмодемьянске же. Под тяблом сидит Никитка Семенов, рядом Якуш-ка. Оба кузьмодемьянцы. Самый молодой, вон тот, у кого ус только режетца, — Куперка-устюжанин. Хитер, умен, смел. Все его любят. Последний, у двери стоит, Евсейко Иванов. Тебе, я думаю, атаман отдельное войско даст — возьми Евсейку есаулом, не пожалеешь.