Чтение онлайн

Этот вопрос, из-за присущей ему непосредственной практической важности, видимо более интересен, чем процесс естественного отбора (который занимает века и века). Слегка пройдёмся по нему.

Есть весьма курьёзный феномен: коммунист, защитник общественного владения средств производства, обычно верит, что все другие люди - по крайней мере те, с кем он лично не знаком - почему-то боле эгоистичны, чем он сам. Поэтому часто происходит следующее: самые близорукие эгоисты, думающие в первую очередь о себе, а чаще всегда только о себе, являются в теории самыми что ни на есть коммунистами-энтузиастами. Каждому, кто хочет убедить себя в этом факте, следует на форуме коммунистов объявить чисто коммунистическое предложение: всё отобрать, собрать вместе и всем всё поровну разделить. Результатом будет гнетущее молчание собрания, молчать будут даже те, кто за момент до объявления сего предложения, были самыми яростными сторонниками равенства по равному распределению материальных средств. Все будут молчать, потому что будут подсчитывать в уме: при равных зарплатах достанется ли им равное количество материальных средств или нет? Лидеры отметают подобное предложение по незначительным доводам. Но, посудите сами, ведь никаких препятствий к тому, чтобы в сообществе коммунистов ввести этот принцип... кроме одного, эгоизма самих коммунистов. Ничего не мешает рабочим на фабрике, в любом сообществе людей, в профсоюзе, взять и собрать все зарплаты вместе, а затем распределить их так, чтобы нужды каждой отдельной семьи наиболее полно покрывались бы денежной помощью. Введя такое в жизнь, у людей не появится много трудностей; они смогут убедить весь мир в том, что они не только говорят, но и делают всё по своим коммунистическим принципам, а также полностью опровергнут тех скептиков, которые отрицают тот факт, что человек есть коммунисты в душе. Никто не запрещает проведение подобных коммунистических экспериментов: ни государство, ни церковь, ни капиталисты. Ведь для подобного эксперимента не нужен ни капитал, ни оплачиваемые служащие, вообще не нужно долгих приготовлений и расчётов. Можно начать в любой день и на любом уровне сообщества. Но нужда среди коммунистов в именно таком сообществе экономической жизни настолько мала, что даже проводить такой эксперимент никто не помышляет (и не помышлял). Сведение всех зарплат в общий "котёл" в капиталистической системе требует только того, что результаты труда также должны быть распределены в соответствие с нуждами каждого индивидуума; но, такое же сообщество, выстроенное с помощью государства или с помощью общей собственности, требует также необходимым совершенно другое: чтобы каждый индивидуум не потерял вкуса к работе и радости от неё. Это, кстати, коммунисты тоже могут легко доказать на практике, бросив все зарплаты в общий "котёл". Для этого, после того, как общее собрание решит делить все заработанные деньги поровну (т. е. после запрета всех специальных вознаграждений за специально проявленные усилия!) общее усилие (особенно при раздельной работе) не должно уменьшаться; для этого общая зарплата не должна быть меньше ранее полученной; и, если самые продуктивные коммунисты с радостью внесут свою собственную зарплату в общий фонд (как сейчас они это делают в направлении собственного кармана!), то только тогда вся схема и будет исчерпывающе доказана. Однако неудачи с бесчисленными попытками коммунистических экспериментов в сфере производства показывают, что коммунизм невозможен под одной простой причине: предложение собрать зарплаты в общий "котёл" всегда утыкается в пустопорожнюю пустоту - в любом сообществе любое производство любых товаров требует специальной подготовки, обучения, технического и коммерческого руководства, а также собственно средств производства. Неудачи на этом фронте поэтому могут быть объяснены с разных точек зрения, однако это не доказывает, что базовый принцип неверен, что дух коммунизма, чувство солидарности слишком слабы. Слишком много "общего" ставит крест на диспутах о том, сколько общего должно быть в меру. Отказ от разделения поровну есть прямое свидетельство против коммунистического духа, против признания того, что импульс к сохранности расы является достаточно сильным, чтобы преодолеть тянущие врозь попытки преодолеть трудности и задачи, ставимые жизнью.

И деться от неумолимой логики вышеприведённых фактов некуда, даже учитывая ранний коммунизм ранних христиан. Скажем так, что ранние христиане практиковали сообщество равных доходов, но не сообщество с высоким уровнем производства, более трудное при организации, действовали на духовном, религиозном уровне; последующие сообщества, которые занимались этим же на семейном или племенном уровнях, подчинялись патриархам, главам семей. В обоих случаях процесс происходил либо под насилием, имея в результате фанатическое подчинение, а не подчинение по импульсу. Эти сообщества подчинялись необходимости выживать; у них не было выбора. И снова, производства товаров для обмена, разделения труда, т. е. то, что делает таким очевидным индивидуальные достижения каждого отдельного человека, ещё не было, не пришло время. Примитивное человечество пахало и убирало урожай, ловило рыбу и охотилось сообща, все они "впрягались" в одно и то же "ярмо", а в таком общем порыве было менее заметно, какой индивидуум пахал больше, а какой - меньше. Да и не существовало тогда никаких стандартов, никакого измерения усилий или успехов, да и не нужны они были, жизнь была едва-едва выносима из-за тяжестей. Но вот появилось разделение труда, появились товары для обмена, и социальный порядок примитивного коммунизма приказал долго жить. Точное количество веса, распределяемого каждому члену сообщества стало известно каждому, и такое распределение стало очень быстро быть пережитком прошлого. Каждый стал стремиться избавиться от результатов своего труда, а более всего самые трудолюбивые работники, те, кто мог указать, как можно достигать высокой производительности, те, кто завоевывал этим уважение своего сообщества. Лидерам пришлось разделить сообщество на уровни, они должны были поддерживать тех, чьи достижения были наивысшими, выше среднего уровня. А уж когда всё пришло к тому, что возникло индивидуальное производство, то сообщество производства распалось. Сообщество же экономической жизни, иначе коммунизм, никуда не делось, потому что его боялись и его постоянно атаковали враги. Оно сдалось внутренним врагам, т. е. тем, кто показывал наиболее высшую эффективность. Если коммунизм, основанный на импульсе, сильнее эгоизма, основанного на импульсе общем для любого человека, то рано или поздно коммунизм победит. Приверженцы коммунизма, как бы ни раздирали их в разные стороны противоречия сложной жизни, всегда будут собираться вместе и всегда будут объединяться.

Движущей силой коммунизма, импульсом сохранения расы (чувство солидарности, альтруизм) является, разумеется, разбавленный импульс самосохранения, который индивидуально проявляет себя в экономической жизни, и его эффективность таким образом находится в обратной пропорции к разбавленному количеству. Чем большим по размеру является сообщество (коммуна), тем менее насыщен "раствор", т. е. тем слабее импульс к работе ради сохранения сообщества. Индивидуум, работающий с одним компаньоном, менее продуктивен в своём труде, нежели индивидуум, работающий один и наслаждающийся результатами только своего труда. А если компаньонов 10, 100 или 1000, то импульс к работе следует разделить на 10, 100 или 1000; таким же образом, если вся человеческая раса имеет все результаты своего труда разделёнными, каждый из этой расы может сказать самому себе: "Неважно, как Я работаю, ибо моя работа есть всего лишь капля в океане." Позыв к работе в этом случае не является импульсом; позыв заменяет простое насилие.

По этой причине и прав невшательский учёный, Шарль Секретэн, сказавший: "Эгоизм должен быть, в принципе, стимулом к работе. Поэтому всё, что может придать этому импульсу эгоизма всё большую силу и свободу действий должно поощряться; а всё, что ослабляет и ограничивает этот импульс должно быть предано забвению. Этот фундаментальный принцип должен прилагаться с неизменностью ко всему, несмотря на близорукую филантропию и порицание церквей."

Поэтому нас можно оправдать в том, что мы обещаем, что любой, кто верит, что ему наплевать на высокие цели естественного экономического порядка, всё равно будет пользоваться добрыми плодами реформы. Такие люди могут ожидать от реформы улучшения своего питания, жилья, лучших садов. Естественный экономический порядок технически будет отличаться от нынешней жизни, будет он отличаться и от коммунизма.

Если капиталисту предложить капитал по цене меньшей нынешнего предложения денег вдвое, то заработок любого финансиста упал бы тоже вдвое. Если же, к примеру, процент на занятые деньги для строительства дома был меньше арендной платы за точно такой же, но уже существующий дом, или если бы было выгоднее превращать сельхозугодья в свалки, а не заниматься выращиванием урожая на точно такой, но арендованной земле, то конкуренция немедленно бы уменьшила аренду за дома и за землю до уровня банковского процента. Потому что самым верным способом обесценивания материального капитала (дома, земли) является создание и предложение дополнительного, точно такого же, капитала. Ибо является законом экономики следующее: при росте производства увеличивается и рост материальных активов, то бишь материального капитала. А это увеличивает зарплаты и уменьшает процент на деньги до нуля.

Прудон: что есть собственность?

Отмена незаработанного дохода, т. е. так называемой добавочной стоимости, которая также может быть выражена в банковском проценте или ренте, есть немедленная экономическая цель любого социалистического движения. Общий предлагаемый метод достижения этой цели есть коммунизм в форме национализации или социализации производства. Я знаю только одного социалиста - Пьера Жозефа Прудона - чьи исследования природы капитала указывают на иное решение этой проблемы. Требование национализации производства выдвигается во главу угла потому что, мол, сама природа средств производства неумолимо сего требует. Обычно это берётся априори, как трюизм, мол, именно из владения средствами производства вытекает (при любых обстоятельствах) превосходство капиталиста перед рабочими, когда они начинают торговаться о зарплате последних. Это самое превосходство представлено - и никак иначе, без объяснений - добавочной стоимостью, извлекаемой в силу этого капиталом. Никто кроме Прудона так и не смог постичь, что перевес сил, ныне безоговорочно присваиваемый чистой собственности, может быть изменён в сторону тех, кто не обладает собственностью (работников), простым строительством нового дома рядом с уже существующим, постройкой новой фабрики рядом с уже основанной и работающей.

Прудон показал социалистам ещё пятьдесят лет назад, что непрерывная тяжёлая работа является единственным успешным атакующим оружием против капитала. Но ныне эта истина ушла в "туман" непонимания ещё дальше, нежели она была во времена Прудона.

Прудон, разумеется, совсем уж людьми не забыт. Но он так до конца никем и не понят. Если бы его советы были поняты и если бы его советам следовали, сейчас мы бы уже забыли, что такое капитал вовсе. Но в связи с тем, что Пьер Прудон ошибся в методе (банки обмена), на его теории был также поставлен крест.

Как так получилось, что марксова теория капитализма всё ж таки вытеснила теорию Прудона и тем дала ход суверенному развитию коммунистического социализма? Как так получилось, что Маркса и горячее обсуждение его теории можно найти в каждой газете мира? Некоторые могут предположить, что сие происходит от безнадёги, а также от безвредности его доктрины. "Ни один капиталист не боится его теории, равно как не боится капиталист и христианской доктрины; посему однозначно положительно для капитала иметь в качестве обсуждений Маркса и Христа, причём обсуждать их как можно более широко. Ибо Маркс никогда не навредит капиталу. Однако будьте осторожны с Прудоном; вот его-то надо держать недоступным для обсуждения! Он опасный малый, потому что до сих пор никто так и не привёл доказательств его убеждённости в том, что если позволить рабочим трудиться беспрепятственно, без перерывов, без призывов к забастовкам, то вскоре капитал будет УДУШЕН избытком самого себя (не смешивать с переизбытком произведённых товаров!). Предложение Прудона для атаки на капитал есть очень опасное предложение, поскольку его можно сразу же и начать применять. Марксистская программа говорит об огромном производительном потенциале нынешних хорошо обученных рабочих, работающих на оборудованных современными машинами предприятиях, но Маркс не способен применить этот потенциал, тогда как в руках Прудона он становится смертельным оружием против капитала. Посему, давайте-ка занудствовать по Марксу, давайте трындеть по Марксу, а вот Прудона забудем!"

Объяснение, приведённое выше, вполне правдоподобно. И не является ли это объяснением движения за земельную реформу Генри Джорджа? Владельцы земли вскоре ведь обнаружили, что это движение представляет из себя овцу в волчьей шкуре; что налогообложение рентных платежей за землю не может быть толком выполнено, а посему этот человек и его реформа абсолютно безвредны. Прессе было позволено пропагандировать утопию Генри Джорджа, а реформаторы земельного вопроса стали приниматься в лучших слоях общества. Каждый немецкий "аграрий" и спекулянт зерном мгновенно превратился в плательщика налогов (с рентных доходов). Лев оказался беззубым, посему с ним можно было и поиграть, примерно так же масса народа с удовольствием поигрывает в христианские принципы.

Исследование Марксом капитала удалилось в сторону.

Маркс поддался на популярную уловку: мол, капитал состоит из материальных вещей. А вот по Прудону, наоборот, ростовщический процент не есть продукт либо материальная вещь, он представляет собой экономическую ситуацию, состояниерынка.

Маркс считает прибавочную стоимость трофеем капиталиста, получающегося из-за того, что капиталист неправильно употребляет данную ему власть – право собственности. По Прудону же, прибавочная стоимость - есть субъект закона спроса и предложения.

С точки зрения Маркса, прибавочная стоимость всегда однозначно есть "плюс". А Прудон утверждает, что возможность минусовой прибавочной стоимости тоже надо принимать во внимание. (Положительная прибавочная стоимость есть такая приб. стоимость, которая расположена в предложении, т. е. на стороне капиталиста, тогда как отрицательная приб. стоимость – на стороне труда).

Лекарство Маркса состоит в политическом превосходстве тех, кто лишён средств производства, сие может быть достигнуто через организации соответствующих движений. Лекарство Прудона есть устранение всех препятствий для людей трудиться как можно более производительнее.