Чтение онлайн

— Я просто хочу прикоснуться к тебе, не прибегая к ударам, — кричит она мне вслед. — Хочу чувствовать твою кожу и запоминать каждый твой сантиметр. Я хочу возбудить тебя, не причиняя при этом боли. Я хочу почувствовать твою лю…

Я поворачиваюсь к ней лицом, и она удивленно вскрикивает. Я сжимаю в кулак ее мокрые волосы за шеей, оттягивая ее голову назад, а мои покрытые полотенцем бедра вдавливают ее в стену позади нас.

— Не надо, — говорю я сурово. — Если тебе нужно, чтобы я доказывал свою преданность тебе мягкими и нежными прикосновениями, то впереди у тебя будет много грустных и бессонных ночей. — Я насмехаюсь, отпуская ее волосы. — Напрасные слезы по человеку, которого не существует.

— Скажи мне, что они у тебя забрали, — говорит она надтреснутым тоном, изо всех сил стараясь не заплакать. Но отвратительная влага уже покрывает ее лицо, и не в том испуганном виде, который мне нравится. — Объясни мне, почему это больно.

Я думаю о ее словах. Она права в том, что он приучил меня отрицать определенный тип прикосновений. Мне физически больно ощущать эти ласки на своей коже. Нежность заставляет мою кожу ползать от зуда, который требует глубокой и жестокой царапины, чтобы он никогда не вернулся. Когда это происходит, я вижу только одно лицо.

Но если я что-то и понял о Брайони, так это то, что она слишком проницательна. Ее потребность в деталях сводит с ума, особенно когда она воочию видит, как епископ обращается со своими фаворитами.

— Тебе нужны подробности? Тебе нужно, чтобы я сорвал покров с твоего иллюзорного мира, где все происходит не так, как на самом деле?

Уголки ее глаз морщатся, когда она смотрит на меня, опасаясь, что зашла слишком далеко. Она сказала.

— Хочешь узнать, как он заставил меня встать перед ним на колени в церковном подвале, в месте, где крики маленького мальчика были подавлены, когда он втискивал себя в мой рот? — мой голос повышается, когда я продолжаю. — Хочешь узнать, как он нагнул меня над столом дьякона в алтарной комнате, трахая меня во время чтения Священного Писания, как будто изнасилование мальчика в церкви было святейшей из традиций?

Она подносит руки к лицу и всхлипывает.

— Это то, что тебе нужно услышать? — я отпускаю ее волосы и хватаю за плечи, прижимая ее спиной к стене, заставляя картину, стоящую рядом, биться о нее.

Я заменил печаль страхом, и это только подталкивает меня к тому, чтобы вызвать еще больше. Чтобы стереть жалость ужасом.

Мои пальцы глубоко впиваются в ее плечи, вдавливаясь в кожу, пока я трясу ее маленькое тело, прижимая к стене.

— Хочешь знать, как он говорил мне, как сильно любит меня каждый раз после того, как кончал? — я бью кулаком по стене над ее головой, заставляя ее вздрагивать. — Как Святой Дух был даром от самого Бога, который я должен был принять, чтобы избежать вечного проклятия, на которое я был обречен? — мой голос понижается до ровного тона. — Как его мягкая, ласковая ладонь теребила мой член, пока он не затвердел, а потом отругала меня за то, что я самозабвенно наслаждался тем, что должно было быть таинством для самого Господа? Что из-за этого я попаду в бесконечный цикл, требующий больше частных, индивидуальных занятий по очищению?

Она хватается за полотенце, прикрывающее ее грудь, как будто боль от подробностей, о которых она непрестанно умоляла меня, раскалывает его пополам.

— Теперь тебе лучше? А? — я прижимаю ее спиной к стене, и из нее вырывается еще один испуганный всхлип. — Тебе стало легче, что ты из меня вытянула? Все ужасные подробности, которые ты хотела бы узнать обо мне?

Она качает головой.

— Нет.

— Может быть, теперь ты сможешь собрать воедино свои чертовы кусочки, почему я могу прочесть Священное Писание и те жалкие богохульства, которыми оно наполнено. Что я неустанно искал в этой книге понимание того, почему моя жизнь стала такой, какой она была, когда у других не было моей судьбы. Что каждый отрывок в этой книге лжи может быть неверно истолкован тем, кто стремится использовать ее силу. Особенно против слабых и измученных.

Она пытается вытереть глаза, но я отмахиваюсь от ее рук.

— Я не просто так неверующий. Когда-то я верил. Я боялся своего предопределенного проклятия и позволял ему управлять собой. У меня была надежда, что мой Бог спасет меня от всего моего отчаяния, как и обещал. Что есть законный ответ на вопрос, почему моя жизнь не такая, как у Сэйнта.

Ее глаза не отрываются от моих, удерживая каждое слово, которое льется из моей бессердечной души.

— Но однажды я взмолился своему Богу и Спасителю, попросив его избавить меня от боли, в которой я родился. В наступившей тишине я понял, что для этого не было никакой причины. Моя жизнь сложилась по случайному стечению обстоятельств, и я попал в трещины учреждения, которое на этом наживалось. Я понял, что не могу ждать, пока Он или кто-то другой придет и спасет меня. Я должен был спасти себя сам. И я, черт возьми, это сделал!

Видения прошлого возвращаются, затуманивая мой взор. Сердцебиение учащается, и меня охватывает красный цвет.

— Они погубили тебя, — рыдает она. — Они погубили тебя, а потом обвинили тебя в этом.

Ее крики еще больше злят меня. Беззвучные рыдания, вырывающиеся из ее груди, приводят меня в ярость.

— И вот ты здесь, эгоистично желающая прикоснуться ко мне, просто чтобы доказать свою любовь! — я кричу, мое лицо в нескольких дюймах от ее лица. — Тебе нужно, чтобы я доказывал свою гребаную любовь, Брайони?!

Я отталкиваюсь от нее и запускаю руки в свои мокрые волосы, ища в комнате что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы доказать свою правоту. Увидев на комоде ножницы, я хватаюсь за них, пока она пытается выровнять дыхание за моей спиной, все еще прижатая к стене.

Я открываю ножницы и подхожу к ней. Ужас наполняет ее лицо, и это гораздо более привлекательный вид, чем жалость, плававшая в ее глазах мгновение назад. Я держу их открытыми возле своего рта.

— Надави на меня, Брайони! — предупреждаю я сквозь стиснутые зубы. — Я отрежу свой гребаный язык, прежде чем произнесу хоть одно пустое слово тебе или кому-то еще!

Я просовываю язык в щель, острые края ножниц грозят проткнуть его насквозь.

— Нет! — кричит она, зажав рот руками. — Нет, Эроу, пожалуйста!

Острые края впиваются в бока моего языка, и вкус железа заполняет мой рот, но я ничего не чувствую. Ничего, кроме ярости, бурлящей, как огонь, в моих венах. Я вынимаю ножницы изо рта, когда ее плечи начинают дрожать, а глаза расширились от ужаса.

— Тебе нужно, чтобы я доказал свою любовь? — я произношу это слово так, будто оно вызывает у меня отвращение, потому что так оно и есть. — Позволь мне показать тебе, что такое любовь.

Взяв лезвие открытых ножниц, я провожу им по внутренней стороне предплечья, разрывая кожу. Резкая боль заставляет исчезнуть ту мягкую ласку, которая жила там раньше.

Я удовлетворенно вздыхаю, наблюдая, как из открытой раны капает кровь.

— Я выкачаю из себя все, что течет по этим венам, только чтобы доказать это, — процедил я сквозь зубы, прежде чем прижать ее затылок к раненой руке, кровь стекает на шею и падает на грудь.

Я прижимаю наши лбы друг к другу, наши глаза выравниваются, чтобы она могла физически ощутить мою правду, изливающуюся из моей души.

— Я готов истечь кровью ради тебя, Брайони. Я, блять, убью любого, чтобы ты могла жить. Я убью тебя, если понадобится, только чтобы последовать за тобой в могилу, чтобы ты знала, до каких глубин я опущусь, чтобы показать, что не могу, мать твою, выжить без тебя. Я бы саботировал каждый аспект твоей привилегированной, фальшивой жизни, пока ты не поймешь, что можешь быть лучшей только со мной рядом. Я бы никогда не остановился.

Это токсично. Это извращенно. Это единственная версия любви, которую я могу предложить ей, как монстр, в которого я превратился.